Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Некоторые иконоборческие жесты направлены специально против «короля баррикад» по той причине, что он не выполнил революционные обещания, благодаря которым пришел к власти. В палате депутатов 24 февраля проводится нечто вроде народного суда над полотном Антуана Кура, на котором Луи-Филипп клянется в верности Хартии. «Нужно его порвать», — восклицают вооруженные пиками и саблями участники восстания, но честь совершить иконоборческий жест отнимает у них их же товарищ. «Постойте, постойте, — говорит он, — дайте я поквитаюсь с этим королем-гражданином», после чего расстреливает картину[1137]. В Тюильри изрешеченным пулями оказывается гипсовый барельеф, изображающий Луи-Филиппа, едущего верхом по революционному Парижу 31 июля 1830 года. В сентябре 1870‐го толпа, собравшаяся в тронной зале Ратуши, протыкает штыками конный портрет Наполеона II работы Ораса Верне, топчет его ногами, а потом рвет на кусочки для сувениров[1138]. В зале заседаний муниципального совета полотно Ивона, изображающее вручение барону Оссману декрета о включении Наполеоном III лимитрофных коммун в состав Парижа, тоже изрезано, что позволяет оценить, насколько велико было народное сопротивление оссмановским реформам. По всем этим жестам можно понять политику иконоборцев: расправляясь с изображениями, они карают воплощения суверенной власти и мстят как за попрание естественных прав, так и за нищету народных классов. «Действующее изображение» осуществляет свою функцию «заместителя»[1139], и этот процесс, благодаря которому обыкновенные портреты отождествляются c живыми людьми, становится в данном случае актом карательного правосудия: он позволяет участникам восстания, еще не остывшим от боя, выплеснуть свои чувства и делает их глашатаями сопротивления гнету.

Однако по мере того, как взгляд повстанцев изучает и оценивает захваченные пространства, иконоборческий ритуал становится предметом обсуждения, переговоров, споров. Вопросы возникают то по поводу идентификации знаков, то по поводу числа портретов, которые подлежат уничтожению, то по поводу преступлений, которые совершены людьми, изображенными на этих портретах. В 1830 году в Лувре вооруженные граждане принимают Генриха IV в детстве (статуэтку работы Бозио)[1140] за герцога Бордоского, внука Карла Х. Они уже собираются разрубить статуэтку топором, когда один из повстанцев призывает их остановиться, потому что это произведение искусства, а добрый король Генрих «ни в чем не виноват»[1141]. В том же 1830 году в здании Монетного двора гражданские мстители хотят уничтожить статуи, смысл которых им неясен, и требуется вмешательство директора, чтобы их разубедить. «Вы же хотите сохранить торговлю и сельское хозяйство! — восклицает он. — Так вот, эти статуи как раз изображают торговлю и сельское хозяйство»[1142]. В 1830 году, как и в 1848‐м, вооруженные граждане, внезапно ставшие государственными мужами, обсуждают также, нужно ли уничтожать изображения членов королевской фамилии. В 1830 году бюсты Людовика XVIII после подробного обсуждения избегают гибели. Один из них, работы Прадье, находился в Лувре; сначала его опрокинули, отбили у него нос, но после того как у него нашелся защитник, по всей вероятности хранитель музей Альфонс де Кайё, указавший, что бюст изображает «творца Хартии»[1143], его подняли и водрузили на место. В Тюильри бюсты того же «Людовика Желанного» спрятали под черными покрывалами или снабдили надписью «собственность нации»[1144] — странное определение для портрета государя, — чтобы ни у кого не возникло желания на них покуситься. Зато в это же самое время изображение Людовика XVI на памятнике Мальзербу во Дворце правосудия становится жертвой иконоборцев[1145].