Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Однако с особенной интенсивностью к нему прибегают участники восстаний в моменты смены власти и в пространствах, прежде принадлежавших власть имущим, а теперь воспринимаемых как общее достояние. «В первые дни было много разрушений»[1109], — замечает по этому поводу молодой (1828 года рождения) фотограф Эмиль Каржа, присутствовавший в Тюильри 24 февраля 1848 года; Максим Дюкан, другой очевидец, говорит о «гении разрушения»; со своей стороны, Сент-Аман констатирует: «многие вещи были сожжены под влиянием потребности в разрушении», как если бы ритуальный грабеж, хотя и ограниченный в масштабах, являлся необходимым элементом революционного перелома. Очевидцы, наблюдавшие за тем, что происходило в Тюильри, в один голос рассказывают об уничтожении дворцовых украшений; еще более радикально вели себя повстанцы в тот же день в Пале-Руаяле, а на следующий день, 25 февраля, в замке Нёйи, который в результате почти полностью сожгли, или 29 июля 1830 года в архиепископском дворце, который частично разрушили. Однако повстанцы по-разному обходятся с разными частями захваченного пространства, и степень насилия напрямую зависит от их отношения к владельцам этого пространства, от тех учреждений, которые там располагаются, и от той функции, которую они выполняют. Таким образом, по степени разрушений можно судить о степени народного негодования и о том, как в условиях восстания действует чрезвычайное карательное правосудие.

В 1830 года крупное разграбление архиепископского дворца происходит оттого, что на архиепископа монсеньора де Келена падает подозрение (несправедливое) в том, что он был тайным советчиком короля Карла Х, а главное, приказал стрелять по толпе: народ, таким образом, осуществляет свое право на отмщение, сходное с правом сопротивляться гнету в исключительной ситуации[1110]. Грабеж (эмоциональная разрядка) воспринимается в этом случае как естественное право. Либеральный нормандский нотабль Шарль Фёйе-Депальер[1111], побывавший во дворце архиепископа через несколько недель после восстания, заносит в дневник проницательное суждение: «Почти все стекла были разбиты, а разрушения внутри здания дают представление о степени народной ненависти к его хозяину»[1112]. Сходным образом 29 июля повстанцы врываются во Дворец правосудия, поскольку обвиняют судейских в «иезуитской» покорности Карлу Х, совершившему «легальный» государственный переворот. Одному из участников восстания приписывают слова: «Пора очистить храм правосудия»[1113]. Повстанцы рвут в клочья судейские мантии и обои с изображением «руки правосудия»[1114] в помещениях кассационного и королевского суда[1115]: знаки королевского правосудия уничтожаются во имя правосудия народного. Напротив, Пале-Руаяль, также заполненный народом, остается невредимым, и из него пропадает «только кое-какое любопытное оружие, висевшее на стене в покоях герцога Шартрского»[1116]; ведь в 1830 году Пале-Руаяль не воспринимается как собственность Бурбонов. Напротив, восемнадцать лет спустя, в феврале 1848-го, личные владения короля Луи-Филиппа, Пале-Руаяль и замок Нёйи, подвергаются значительным разрушениям, даже более сильным, чем дворец Тюильри. Этот последний очень быстро был объявлен «собственностью Нации» и превращен в «приют для инвалидов из числа гражданских лиц»: все пространство дворца и особенно тронную залу отвели для раненых участников восстания.