Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Иконоборческие сцены, связанные с харизматическим центром власти, не ограничиваются одной столицей. В провинции с запозданием и неравномерно за период с 1830‐го по 1871 год революционные сломы также сопровождаются атаками на изображения и знаки ненавистной власти. Атаки эти, более или менее разрозненные, не обязательно свидетельствуют о наличии в данной местности противников уходящей власти; гораздо чаще иконоборчество — своеобразный способ влиять на настоящее. Совершаются такие иконоборческие жесты, как правило, группой лиц, носят ритуализированный характер и совпадают с моментом, когда неопределенность обстановки открывает множество разных возможностей, в том числе и на локальном уровне.

В 1830 году иконоборчество объясняется значительной неясностью настоящей ситуации (что такое «легальный государственный переворот», совершенный Карлом Х?) и, в еще большей степени, неясностью ситуации будущей: возможна ли революция, и если да, то какая? Сведения об уничтожающих свободу ордонансах Карла Х, ставшие известными в Париже вечером 25 июля, доставляются в провинцию почтовыми каретами, газетами и курьерами, а в больших городах о них оповещают афиши и прокламации, составленные на основе официальных телеграфных депеш. Затем коммуникации на время обрываются под давлением перепуганных префектов, которые вводят в подведомственных департаментах режим неопределенности наподобие того, какой существовал в 1814–1815 годах. Департаменты превращаются в своего рода «отдельные республики», в которых господствуют страх и отношения подчинения и соперничества, обуславливающие более или менее ожесточенную борьбу за власть[1171]. В больших городах представители либеральных элит — журналисты, адвокаты, врачи, негоцианты, уже мобилизованные недавней выборной кампанией, объединенные вокруг местной оппозиционной газеты, создают переходные органы власти, временные комиссии по парижскому образцу. Им противостоят префекты, назначенные Бурбонами и стремящиеся сохранить старый порядок, или, напротив, организующие переход власти под собственным бдительным надзором, или, наконец, немедленно обнаруживающие полную беспомощность. Одновременно из возмутительных криков и насильственных действий вырастают протестные движения. Отношения между мятежными толпами и либеральными элитами складываются негладко. Почти повсюду создаются национальные гвардии — амбивалентный символ продолжающейся Революции и, в то же самое время, защиты общественного порядка. Горизонт ожидания у разных слоев населения различается очень существенно, точно так же как различаются представления о «свободе», которую следует защищать.