Османская империя. Шесть столетий от возвышения до упадка, XIV–XX вв.

Ночью султан спал на трех бархатных матрацах малинового цвета, одном из пуха и двух из хлопка, летом под простыней из тончайшей дорогой ткани, а зимой — завернувшись в мягчайший мех соболя или черной лисицы, а голова его покоилась на двух подушках с зелеными кисточками. Над его ложем возвышался золоченый балдахин, а вокруг было поставлено четыре высоких восковых свечи в серебряных подсвечниках, при которых на протяжении всей ночи находились четыре вооруженных стража, гасившие свечи с той стороны, в которую мог повернуться султан, и охранявшие его до пробуждения. Каждую ночь в качестве меры безопасности он спал в разных комнатах, по своему выбору, которые его постельничий должен был успеть приготовить. Большая часть его дня была занята официальными аудиенциями и консультациями с чиновниками. Но когда не было заседаний дивана, он мог посвятить время досугу, возможно читая «Книгу Александра» — легендарный отчет персидского писателя о подвигах великого завоевателя — или изучая религиозные и философские трактаты. Также он мог слушать музыку или веселиться, наблюдая за ужимками карликов и поединками борцов, а еще развлекаться остротами придворных шутов. Во второй половине дня, после сиесты на двух матрацах: одном — парчовом, шитом серебром, и другом — шитом золотом, он нередко переправлялся с избранным спутником через пролив на азиатский берег Босфора, чтобы отдохнуть там в садах. Дворец мог тоже предложить ему отдых и восстановление сил. Для этого существовал сад у третьего двора, где росли пальмы, кипарисы и лавровые деревья и стоял павильон со стеклянным куполом, по крыше которого в жаркое время струились каскады сверкающей воды.

Его развлечения на публике оправдывали репутацию поклонника великолепия. Когда, желая отвлечь внимание от своего первого поражения под Веной, он летом 1530 года устроил торжество обрезания пятерых своих сыновей, празднества длились три недели. Ипподром был превращен в город ярко драпированных шатров с величественным павильоном в центре, в котором султан восседал перед своим народом на троне с колоннами из лазурита. Над ним возвышался балдахин из золота, инкрустированный драгоценными камнями, всю землю вокруг покрывали мягкие дорогие ковры. Здесь же располагались шатры самых разнообразных расцветок, но всех превосходили яркостью захваченные павильоны властителей, потерпевших поражение от оружия османов. Помимо официальных церемоний с пышными процессиями и роскошными банкетами, ипподром предлагал множество развлечений для народа. Здесь проходили игры, турниры, учебные бои и показательные выступления конников. Еще людям предлагались танцы, концерты, театр теней, постановки батальных сцен и великих осад; цирковые представления с клоунами, фокусниками, обилием акробатов. Не обходилось без шипения, взрывов и каскадов фейерверков в ночном небе — и все это с размахом, доселе невиданным в городе.

Когда торжества закончились, Сулейман с гордостью спросил Ибрагима, чей праздник был лучше — этот, в честь его сыновей, или свадьба великого визиря. Ибрагим смутил султана, ответив: «Никогда не было праздника равного моей свадьбе». А затем продолжал: «О мой падишах, моя свадьба была удостоена чести присутствия Сулеймана, господина века, оплота ислама, владельца Мекки и Медины, господина Дамаска и Египта, халифа высоких врат и господина жилища Плеяд. Но на твой праздник кто мог прийти, равный тебе по положению?»

Четыре венецианских посланника, единственные представители Запада, как всегда, оказались усердными и старательными в наблюдениях и описаниях происходящего во время празднества. Самого Сулеймана описал один из них, Пьетро Брагадино, венецианский посланник: «Ему тридцать два года, у него смертельно бледное лицо с орлиным носом, длинная шея; нет внешних признаков физической силы, но его рука очень сильна, что я заметил, когда целовал ее. Говорят, он способен согнуть более жесткий лук, чем кто-либо другой. По натуре он меланхолик, большой любитель женщин, либерал, горд, вспыльчив и все же временами очень благодушен».