«Особенный воздух…»: Избранные стихотворения

Я помню тусклый кишиневский вечер:Мы огибали Инзовскую горку,Где жил когда-то Пушкин. Жалкий холм,Где жил курчавый низенький чиновник —Прославленный кутила и повеса —С горячими арапскими глазамиНа некрасивом и живом лице.За пыльной, хмурой, мертвой Азиатской,Вдоль жестких стен Родильного Приюта,Несли на палках мертвого еврея.Под траурным несвежим покрываломКостлявые виднелись очертаньяОбглоданного жизнью человека.Обглоданного, видимо, настолько,Что после нечем было поживитьсяХудым червям еврейского кладбища.За стариками, несшими носилки,Шла кучка мане-кацовских евреев,Зеленовато-желтых и глазастых.От их заплесневелых лапсердаковШел сложный запах святости и рока,Еврейский запах — нищеты и пота,Селедки, моли, жареного лука,Священных книг, пеленок, синагоги.Большая скорбь им веселила сердце —И шли они неслышною походкой,Покорной, легкой, мерной и неспешной,Как будто шли они за трупом годы,Как будто нет их шествию начала,Как будто нет ему конца… ПоходкойСионских — кишиневских — мудрецов.Пред ними — за печальным черным грузомШла женщина, и в пыльном полумракеНевидно было нам ее лицо.Но как прекрасен был высокий голос!Под стук шагов, под слабое шуршаньеОпавших листьев, мусора, под кашельЛилась еще неслыханная песнь.В ней были слезы сладкого смиренья,И преданность предвечной воле Божьей,В ней был восторг покорности и страха…О, как прекрасен был высокий голос!Не о худом еврее, на носилкахПодпрыгивавшем, пел он — обо мне,О нас, о всех, о суете, о прахе,О старости, о горести, о страхе,О жалости, тщете, недоуменьи,О глазках умирающих детей…Еврейка шла, почти не спотыкаясь,И каждый раз, когда жестокий каменьПодбрасывал на палках труп, онаБросалась с криком на него — и голосВдруг ширился, крепчал, звучал металлом,Торжественно гудел угрозой БогуИ веселел от яростных проклятий.И женщина грозила кулакамиТому, Кто плыл в зеленоватом небе,Над пыльными деревьями, над трупом,Над крышею Родильного Приюта,Над жесткою, корявою землей.Но вот — пугалась женщина себя,И била в грудь себя, и леденела,И каялась надрывно и протяжно,Испуганно хвалила Божью волю,Кричала исступленно о прощеньи,О вере, о смирении, о вере,Шарахалась и ежилась к землеПод тяжестью невыносимых глаз,Глядевших с неба скорбно и сурово.Что было? Вечер, тишь, забор, звезда,Большая пыль… Мои стихи в «Курьере»,Доверчивая гимназистка Оля,Простой обряд еврейских похоронИ женщина из Книги Бытия.Но никогда не передам словамиТого, что реяло над Азиатской,Над фонарями городских окраин,Над смехом, затаенным в подворотнях,Над удалью неведомой гитары,Бог знает где рокочущей, над лаемТоскующих рышкановских собак.…Особенный, еврейско-русский воздух…Блажен, кто им когда-либо дышал.