Освобождение Руси от ордынского ига

В этой же связи, очевидно, необходимо рассматривать и приведение в оборонительное состояние самой столицы, находившейся в непосредственной близости от линии фронта. Даже с учетом осенней распутицы ордынская конница с берегов Угры могла достичь Москвы за 6–7 переходов. Организация обороны Москвы имела важнейшее стратегическое и политическое значение. В случае прорыва ордынцев за Угру и выступления Казимира удержание русскими в своих руках Московской крепости могло бы стать фактором, определяющим судьбу всей войны. Именно опираясь на эту крепость, русские войска имели шанс в конечном счете нанести поражение противнику даже при его первоначальных успехах. Однако приведение в оборонительное состояние огромного города, в который стекались и жители обширной округи, было достаточно трудным делом, сопряженным с большими материальными жертвами. Главная из них — необходимость сожжения посада, т. е. ликвидации дворов, жилищ и хозяйственных построек основной массы населения столицы. Эта мера непосредственно затрагивала жизненные интересы многих тысяч посадских людей — большой социальной силы, с которой правительство не могло не считаться. Тем самым вопрос о приведении Москвы в осадное положение приобретал не только военный, но и социально-политический аспект. Другой стороной того же вопроса является частичная эвакуация столицы — вывоз из нее казны и семьи великого князя. Правительство собиралось, по-видимому, эвакуировать из Москвы обеих великих княгинь (Марию Ярославну и Софью Фоминишну) и малолетних детей великого князя. Об этом свидетельствуют известия Софийско-Львовской и Вологодско-Пермской летописей.

Первая из них сообщает об отправке из Москвы на Белоозеро великой княгини Софьи и казны в сопровождении бояр В.Б. Тучка и А.М. Плещеева и дьяка Василия Долматова.[412] Вторая называет конкретный маршрут эвакуации.[413] Обе летописи посвящают особое известие великой княгине Марфе. По словам софийско-львовского рассказа, она «не захоте бежати, но изволи в осаде седети».[414] Это краткое известие расшифровывается в Вологодско-Пермской летописи: «…митрополит Геронтей, да архиепископ Васьян Ростовский, да владыка Прохор Подрѣльский начаша бити челом великой княгине Марфе, чтобы ся возратила к Москвѣ во град, чтоб не оставила православного христьянства. Княгини же великая Марфа послушав молениа их, и не презри слез их, и возратися во град… Во граде же бысть немала радость о возращении великиа княгини».[415]

Сообщение Вологодско-Пермской летописи заслуживает внимания. Высшие церковные иерархи придавали пребыванию Марфы в Москве большое морально-политическое значение, видя в этом ее патриотический и нравственный долг. Особенно интересна «немала радость» горожан по поводу возвращения старой великой княгини. Напрашивается мысль, что челобитье иерархов, их «моления и слезы» были в немалой степени вызваны позицией горожан, требовавших возвращения Марфы.

По-видимому, эвакуация великих княгинь из Москвы приковывала к себе пристальное внимание москвичей, вызывая с их стороны неудовольствие и протесты. Сообщение Вологодско-Пермской летописи приоткрывает занавес над настроениями московской «черни», готовящейся к осаде и опасающейся появления вражеских полчищ под стенами столицы. В пребывании в осажденном городе высших правительственных лиц, в том числе престарелой матери великого князя, горожане могли видеть реальный залог упорной, бескомпромиссной обороны Москвы.[416] Посадские люди столицы относились к вопросам обороны своего города отнюдь не пассивно, с полным основанием видя в этом свое кровное дело.

Наиболее подробный рассказ о настроениях посадских людей приводит оригинальная часть Софийско-Львовской летописи. Этот рассказ приурочен к приезду великого князя из Коломны: «…граждане ношахуся в город в осаду, узрѣша князя великого и стужиша, начата князю великому обестужився глаголати и извѣты класти, ркуще: "Егда ты, государь князь великий, над нами княжишь в кротости и тихости, тогда нас много в безлѣпице продаешь. А нынеча сам разгнѣвив царя, выхода ему не платив, нас выдаешь царю и татаром"».[417] По словам летописца, вследствие ропота горожан «князь великий не обитав в граде на своем дворе, бояся гражан мысли злые поимания; того ради обита в Красном Сельце».