От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

С лета 1821 года и до начала войны, которая временно утихла весной 1822 года, у австрийского и британского правительств оставались подозрения о целях императора Александра, и они совместно работали над предотвращением русско-турецкой войны. Хотя выявленные ими проблемы и дипломатические аргументы, которые они предоставили, не обязательно совпадали, для России потенциальная опасность австро-британского сотрудничества стала болезненно очевидной, когда Меттерних и Каслри провели встречу в Ганновере с 20 по 29 октября 1821 года (НС). В годы напряженной дипломатии, последовавшей за Венским конгрессом, формирование единого союза могло бы быть столь же важным, как и достижение или не достижение существенного соглашения. Таким образом, под предлогом единства посол России в Лондоне Ливен отправился в Ганновер, чтобы передать, что император Александр был уверен в своих союзниках[314].

Ливен прибыл в Ганновер 28 октября, узнав по пути, что министр иностранных дел Пруссии граф Бернсторф был приглашен на встречи, но отказался присутствовать на них[315]. Основываясь на беседах с Каслри, Ливен затем сообщил Нессельроде, что, поскольку союзники опасались военного конфликта, они не ответили на попытки России выяснить, какую позицию займут союзные державы в случае возникновения русско-турецкой войны. Тем не менее Меттерних и Каслри согласились поручить своим дипломатам в Константинополе оказать давление на Порту, с тем чтобы можно было восстановить прямую связь между российским и османским правительствами. Министры, по-видимому, понимали, что до возобновления переговоров Россия ожидает увидеть свидетельства эвакуации Дунайских княжеств и учреждения в них справедливой администрации. Оба министра также писали Александру не только для того, чтобы предложить моральную поддержку, но и для того, чтобы выразить протест против военных действий. На тот момент Британия выступала как против независимости Греции, так и против исключения Османского государства из состава Европы. Хотя Ливен в целом представлял британскую политику в позитивном свете, на ганноверских встречах он тем не менее видел потенциал для «отдельных союзов (combinaison isolée), чуждых интересам России и противоречащих принципам Всеобщего союза»[316]. Посол России в Вене Ю. А. Головкин прямо заявил, что в отношении Восточного вопроса (la question orientale) австрийские и британские интересы противопоставлялись интересам России[317].

В беседах Каслри с Ливеном, как сообщал Ливен, британский министр иностранных дел выделил три вопроса: опасения, возникшие под влиянием дипломатических сообщений России, в частности, ультиматума Порте от 6 (18) июля 1821 года; отказ британского правительства рассмотреть вопрос об участии в вооруженном конфликте и, наконец, тревога по поводу результатов войны, включая политические союзы, которые явились бы ее следствием. Ливен полагал, что он успешно снял британское беспокойство о намерениях России, в результате чего Британия теперь приняла австрийскую версию условий императора Александра о восстановлении российско-турецких отношений. Кроме того, хотя и Австрия, и Великобритания признали требования России справедливыми, основанными на договорах и проникнутыми духом умеренности и благоразумия, британское правительство все еще надеялось, что Александр допустит некоторую свободу в формате выполнения этих требований Турцией. Ливен продолжал утверждать, что британское правительство неправильно истолковывало политику России, и во время пребывания в Ганновере он настаивал на том, что требования Александра не могли быть изменены. Они не только являлись единственным средством избежать войны, монарх также был вправе просить своих союзников приложить все усилия, дабы настоять на строгом выполнении оттоманским правительством предъявленных ему справедливых требований. Это не означало, что стремление к поддержке и согласию союзников на случай, если война станет неизбежной, должно было рассматриваться как звук набата и военный клич. Император Александр стремился только сохранить мир посредством согласия между союзными кабинетами. Другими словами, было важно, чтобы враги беспорядка не могли рассматривать военные действия между Россией и Портой как изолированную и предвещающую ослабление или расторжение благотворного союза войну[318].