От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Второй вопрос, обозначенный в письме Каподистрии, касался возможности того, что вместе союзники и Порта могли бы достичь соглашения с греками без участия России. Министр настаивал на том, что только путем активного и прямого участия России в умиротворении княжеств можно было исправить ошибки и умерить надежды греков. Но до тех пор, пока Россия и Порта не вернулись бы к нормальным дипломатическим отношениям, российского участия быть не могло. В течение семи месяцев Александр просил только того, чтобы Турция выполнила установленные договорные обязательства. Если бы монарх хотел втянуть союзников в войну, он мог бы направить в княжества армию. Союзники, признав ранее справедливость недовольства России, не смогли бы осудить военные действия. Предполагая, добавил Каподистрия, что турецкие войска уступят русским, Александр был бы также в состоянии диктовать условия мира. Однако в отличие от этого сценария намерения монарха оставались умеренными. На протяжении всего кризиса он учитывал интересы европейской системы. Именно по этой причине он стремился вовлечь союзников в дискуссию о том, как они, действуя «в концерте», могли бы сохранить «спокойствие Европы и моральный дух европейского союза». В очередной раз Каподистрия поручил Ливену попытаться убедить британское правительство в том, что русский монарх продолжал желать мира так же, как он желал его в тот момент, когда в Валахии и Молдавии началась смута. В то же время, несмотря на терпение, Александр по-прежнему считал войну возможной и продолжал считать крайне важным решение прийти к единому мнению относительно последствий, к которым она может привести. Действительно, в случае войны меры, которые бы принял Александр, определялись бы не исключительно интересами России, а интересами Всеобщего союза.

Беседы Ливена с Каслри, которые начались в Ганновере, продолжились в Лондоне, где посол вновь не смог заручиться обязательством поддержать Россию в войне против Порты[322]. Каслри, однако, подтвердил, что у Великобритании не было планов по посредничеству между мятежными греками и османским правительством, вероятность чего происходила из-за участия Великобритании в такой роли в переговорах между Испанией и испанскими колониями в Америке. Британское посредничество потребовало бы одновременных приглашений от обеих сторон в конфликте, что маловероятно, учитывая деликатность Дивана и отсутствие местной власти среди греков. Британия, приверженная выживанию Османской империи, также отвергла идею союзнической гарантии того, что Порта выполнит свои обязательства перед греками. Британское правительство также не верило, что всеобщее умиротворение османских провинций будет успешным или даже будет соответствовать британским интересам.

Посол Ливен признал, что, учитывая неопределенность вокруг греческого кризиса, британское правительство колебалось в выборе курса действий. Даже после того как сообщения о военном успехе греков против османских войск и большей сплоченности между вождями восстания достигли Лондона, британские лидеры стремились сохранить Османскую империю, хотя они также выражали слабую уверенность в способности Порты восстановить порядок среди своих христианских подданных. В самом деле Каслри ассоциировал греческие восстания с революциями в других странах и прямо заявлял, что греческое дело не следует характеризовать как естественные действия для самозащиты. Поэтому министр иностранных дел Британии надеялся, что император Александр сможет «провести различие между законными интересами угнетенных греков, имеющих в силу договоров право взывать к России о заступничестве, и преступниками, выступающими ныне под знаменем мятежа»[323].