От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Прежде чем отбросить возвышенные воззвания и сентиментальные формулировки официальных российских документов в начале XIX века как пустую риторику и прежде чем охарактеризовать внешнюю политику императора Александра как абстрактную, непоследовательную или утопическую, историк должен задаться следующими вопросами. Мог ли альтернативный подход, отличный от декларирования христианской морали и дружбы среди государей, преодолеть недоверие и смятение наполеоновской эпохи? Существовал ли другой механизм или принцип, способный объединить союзников, положивших конец войне и пришедших к миру? Был ли другой способ поддержания, казалось бы, бесконечных усилий по обеспечению покоя в Европе? На личных встречах в рамках конгрессов и полупостоянных министерских конференций провозглашаемые монархами и их дипломатами чувства дружбы помогали смягчать неизбежные разочарования и подозрения, порожденные несовпадением интересов, целей и ожиданий. В условиях исторических потрясений и неравной власти личные связи давали надежду на стабильность.

Но как на практике дружба суверенов могла обеспечить мир? Для императора Александра ответ лежал в моральной силе, кодифицированной в Акте Священного союза от 14 (26) сентября 1815 года, который установил теснейшее единство с союзниками на основе чистосердечия, любви и смирения, к которым призывал Божественный спаситель[469]. В период миротворчества с 1815 по 1823 год моральная сила союзного единства стала ключевым понятием при обсуждении того, что имелось в виду под действием «в концерте» (concerter). Российские источники определили три основания для коллективных союзнических действий: правовые обязательства, авторитет исторического опыта и нравственные принципы. На конгрессах в Аахене, Троппау, Лайбахе и Вероне, а также в ответ на революции в Испании, Италии и Греции первоначальная позиция и предложения России неизменно подчеркивали необходимость единого союзнического ответа. Единство союзников представляло собой великую моральную силу, которая могла сохранить мир и, при необходимости, узаконить и гарантировать успех в войне. С этой точки зрения нежелание Великобритании участвовать в иностранных интервенциях, не имеющих прямого отношения к британским интересам, не создавало серьезной проблемы до тех пор, пока это уклонение от активных действий не означало создания сепаратных союзов старого типа, которые позволили Наполеону подчинить себе Европу. Как представители европейского общества, российские дипломаты, и прежде всего царь-дипломат, закрывали глаза на конфликтующие интересы отдельных государств в конкретных ситуациях ради всеобщего единства, представленного гармонией чувств и согласием о вечных принципах. Хотя правительства существовали при различных режимах и не всегда могли быть едины в своих действиях, нравственную солидарность между великими державами можно было сохранить. Для этого союзникам нужно было всегда показывать общественности, что «в их фундаментальных принципах или в их реальных и единодушных желаниях» не было различий[470].

Нравственный аспект Венских соглашений оставался критически важным для внешней политики императора Александра I. Внимательное прочтение дипломатических сообщений России раскрывает концепцию европейской Реставрации, которая не подразумевала возврата к старому режиму, а, скорее, означала, что Европа восстановила мирные отношения, взаимные обязательства и моральную целостность. В самой России не было реальной необходимости в реставрации, недавно образованное Царство Польское занимало особое и беспрецедентное положение в составе Российской империи. Однако существовала необходимость в восстановлении экономики, реорганизации институтов и моральном оздоровлении. Вклад России в процесс восстановления Европы не свидетельствовал ни о ностальгии по верховенству Бога и монархии XVIII века, ни о прогрессивном движении к глобальной интеграции и транснациональному управлению. Скорее, охранительная дипломатия Александра сосредоточилась на строительстве прочного мира и стабильной политической системы в Европе. Неудобное сочетание принципов и прагматизма, политики умеренности и моральной силы монарха помогли определить европейскую дипломатию в более широком смысле.