От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

В составе Российской империи Польский сейм можно было рассматривать как модель умеренного конституционализма, санкционированного сверху. Когда в марте 1818 года император Александр выступил на открытии сейма, он заявил, что либеральные институты не являлись подрывными, пока были созданы «по правоте сердца и направляются с чистым намерением к достижению полезной и спасительной для человечества цели». В соответствующих условиях либеральные институты совершенно согласовывались с порядком и вели к «истинному благосостоянию народов»[456]. Учитывая отсутствие конституционной реформы в самой России, такие комментарии могут показаться неискренними[457]. Российское правительство никогда не допускало полной реализации польской конституции, и российские дипломаты действовали, получив строгий приказ не вступать в конституционные дебаты других государств, независимо от официальных или личных мнений. Правильная дипломатическая позиция, как пояснялось в многочисленных сообщениях, оставалась позицией полной беспристрастности. Видимость беспристрастности укрепила «систему взаимных связей и доверия [в союзе]», от которой зависел мир в Европе[458].

Упоминания о взаимных связях и доверии указывали на другой важный аспект единства союзников: чувство дружбы и личного союза между правителями. С точки зрения XXI века заявления о политической эффективности личных уз и чувств могут показаться надуманными и даже циничными. Аналогичный скептицизм возникает, когда историки описывают социальные отношения, определяемые долгом, послушанием и иерархией патриархальной семьи или патерналистскими взаимодействиями между лицами, занимающими руководящие должности, и их подчиненными, например, мужьями и женами, родителями и детьми, хозяевами и крепостными, командирами и солдатами или монархами и подданными[459]. Будучи гражданами современных бюрократических государств, сегодняшние ученые, вероятно, отвергнут существенное значение чувств и нравственности при осуществлении политической власти[460]. Даже те, кто склонен принимать официальные заявления в качестве искренних заявлений о намерениях, не могут не задаться вопросом, как миротворцы представляли себе, что узы дружбы, считающиеся столь необходимыми для успешной дипломатии, будут сохраняться после того, как они, миротворцы, уже уйдут со сцены. Возможно, из-за того, что коалиции, сформированные для борьбы с армиями революционной и наполеоновской Франции, так долго доказывали свою неэффективность, и в равной степени потому, что в 1813–1815 годах единство союзников наконец сделало возможной победу над Наполеоном, монархи и дипломаты эпохи Реставрации не могли представить себе мирную Европу без прямых личных отношений, скрепленных чувством дружбы.

Все монархии старорежимной Европы практиковали некоторую форму персонализированной политики, основанной на христианской морали и патриархальных семейных отношениях. В дипломатическом дискурсе эпохи Реставрации, где господствовал сентиментальный язык позднего Просвещения и раннего романтизма, эмоциональные узы дружбы также предоставляли собой средства, позволяющие выйти за пределы реальности, в которой господствовали великие державы. Политическая система возрожденной Европы опиралась на язык дружбы между государями для поддержания миротворцами нарратива о независимых государствах, в равной степени получавших преимущества и исполнявших обязательства внутри союза. Узы братской дружбы объединяли монархов и способствовали единству целей между правительствами. Неудивительно, что возникали политические разногласия и сохранялись различные интересы. Однако, как объяснял император Александр I в рескрипте от 12 (24) января 1818 года графу Головкину, недавно аккредитованному при дворе Франца I, граф всегда должен был помнить о сердечном доверии между двумя монархами и неизменности их личных чувств[461]. Согласно инструкции, «прочность европейской системы покоится на чувствах братской дружбы, связующей государей, и на тесных отношениях, установившихся между их кабинетами»[462].