От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

Насколько бы прекрасным не было «здание мира» в конце 1818 года, тревожные события продолжали происходить. Неоднократно обстоятельства на местах заставляли великие державы пересматривать Четверной и Всеобщий союзы, в том числе вопрос о том, что они подразумевали под действием «в концерте» (concerter). Проще говоря, из того, что наблюдали миротворцы, опасность войны и революции ни на минуту не спадала. В 1820 и 1821 годах дипломаты столкнулись с политической неопределенностью, угрозой революционных потрясений и надвигающейся перспективой войны[174]. С 1817 года беспокойство вызывала германская политика, а в декабре 1818 года признаки нестабильности вновь проявило французское правительство[175]. Уход герцога Ришелье, оказывавшего умиротворяющее влияние и выступавшего в роли вызывающего доверие посредника, подогревал ропот сомневающихся в жизнеспособности реставрации Бурбонов[176]. Откровенные нападки на бурбонских правителей Испании и Королевства Обеих Сицилий усилили ощущение того, что волатильность царила во французской политике, и подтвердили опасения радикализма и революции[177]. Мирное урегулирование все еще было бы возможным, но стремление к спокойствию не было бы удовлетворено.

Первого января 1820 года испанские войска в Лас-Кабесас-де-Сан-Хуане под командованием подполковника Рафаэля Риего-и-Нуньеса не подчинились королевскому приказу отплыть в Южную Америку, где с 1808–1810 годов начинались колониальные восстания. Неповиновение стало чем-то бо́льшим, чем просто мятеж, когда Риего-и-Нуньес провозгласил восстановление либеральной конституции 1812 года. Конституция предусматривала независимую судебную систему, гражданские свободы и кортесы, которые разделили бы власть с королем. Изначально великие державы отреагировали на события в Испании сдержанно, не взяв на себя никаких обязательств по конкретным действиям. И, действительно, лишь 7 марта, когда король Фердинанд VII принял конституцию как неизбежное, стало ясно, что произошла революция. Но даже тогда сохранялась неопределенность. В нескольких местах вспыхнула гражданская война, но король оставался на своем троне в качестве конституционного монарха. Союзники смели надеяться, что всенародная верность монархии, которая вызывала восхищение во время французской оккупации, возобладает над революционным духом и победит силы беспорядка[178]. Однако летом ситуация стала более опасной. Конституционное движение распространилось на Португалию, где 24 августа либералы заявили о поддержке испанской конституции. Этот новый политический порядок просуществовал до мая 1823 года, когда монархисты, окрыленные вторжением Франции в Испанию, вернули королю Иоанну VI абсолютную власть[179].

Хотя ситуация в Испанской Америке, Испании и Португалии и была тревожной, именно восстание в Королевстве Обеих Сицилий больше всего напугало союзников и привело к военной интервенции[180]. Неаполитанские мятежи начались 2 июля 1820 года в Ноле и быстро распространились на Авеллино, где генерал Гульельмо Пепе также заявил о поддержке испанской конституции. Через несколько дней король Обеих Сицилий Фердинанд I и его сын Франческо, герцог Калабрии и генеральный викарий, приняли в своем королевстве испанскую конституцию. Фердинанд и Франческо встретили генерала Пепе 9 июля, когда тот привел королевские войска в Неаполь. Наконец, 13 июля король поклялся в верности Конституции, обещая в то же время некие неопределенные реформы. Как и в Испании, где Фердинанд I Сицилийский оставался потенциальным преемником бездетного Фердинанда VII, монархия в Неаполе пережила либеральную революцию, приняв либеральный порядок. Выход в свет конституции 24 июля открыл путь для парламентских выборов в сентябре. Как только парламент был собран, он избрал Постоянную депутацию, состоявшую из семи членов для надзора за королевским правлением в те периоды, когда не проходили заседания законодательного органа.