От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое

Трумэну придется оправдываться уже и публично, о чем он напишет в мемуарах. «Внезапная остановка ленд-лиза явно была политическим актом со стороны Кроули и Грю. Конечно, было совершенно правильным планировать окончательное прекращение ленд-лиза для России и других стран, но это должно было делаться постепенно, чтобы не создавалось впечатления, что кто-то намеренно ими пренебрегает. В конце концов, мы добились от русских в Ялте соглашения, что они будут участвовать в японской войне через три месяца после того, как немцы капитулируют. В то время в Америке преобладали дружеские чувства по отношению к России, потому что русские, хотя и боролись за свое собственное выживание, спасли нам множество жизней в войне против немцев. В Китае располагалось более миллиона японцев, готовых бороться за занятые территории в течение неопределенного времени. Мы очень хотели, чтобы русские вступили в войну с Японией, из-за их границы с Китаем и железнодорожного сообщения с Европой. Япония при этом контролировала все китайские морские порты от Даляня до Гонконга.

Имея в виду эту ситуацию, я разъяснил позицию правительства. На пресс– и радиоконференции 23 мая я объяснил, что приказ, стоящий за действиями Кроули, был направлен не столько на отмену поставок, сколько на постепенную адаптацию к условиям, возникшим после распада Германии. Я также четко дал понять, что все ассигнования, предусмотренные договором или протоколом, будут предоставлены и все обязательства будут выполнены».

Май-июнь 1945 года были периодом напряженных дебатов по советской политике в Соединенных Штатах. В борьбе «за душу Трумэна» Генри Уоллес, бывший посол в Москве Джозеф Дэвис, ближайший помощник Рузвельта Гарри Гопкинс, министр финансов Генри Моргентау, министр внутренних дел Гарольд Икес и некоторые другие призывали к срочным мерам для остановки стремительного сползания отношений двух стран к конфронтации.

Они утверждали, что в результате ужесточения своей позиции США столкнутся с «ощетинившейся Россией» и с Европой, расколотой на два враждебных блока. Предлагалось договориться с Москвой о демилитаризации Германии и Японии, интернационализации Рура, учесть советские запросы по Черноморским проливам, предоставить кредиты на восстановление экономики Советского Союза.

Сторонником продолжения сотрудничества был Эйзенхауэр. Он говорил своему помощнику капитану Гарри Батчеру: «Теперь русские, у которых относительно небольшой опыт общения с американцами и англичанами, даже с учетом военного времени, не понимают нас, а мы их. Чем больше мы будем общаться с русскими, тем больше они будут понимать нас, тем активнее будет развиваться сотрудничество. Русские при общении прямодушны и откровенны, и любая уклончивость вызывает у них подозрения. Нормально работать с Россией будет возможно в том случае, если мы будем следовать той же схеме благожелательного и позитивного сотрудничества, которая привела к замечательному единству союзников».

Ястребы в Вашингтоне, среди которых наибольшую роль в повороте к «холодной войне» сыграют исполнявший обязанности госсекретаря Грю, военно-морской министр Джеймс Форрестол, посол в Москве Гарриман, со своей стороны, выступали за сдерживание «советской экспансии» путем создания противовесов ей в Европе и Азии, чтобы избежать новой большой войны или, если она вспыхнет, победить в ней. «Грядущая война с Советской Россией – предрешенное дело», – утверждал Грю в записке от 19 мая.

Масло в огонь антисоветских настроений подливала информация от захваченных в плен немецких генералов и дипломатов, командования польской Армии Крайовой и других открытых врагов СССР, убеждавших американцев в неизбежном столкновении с «советской тиранией».

«Было ясно, – напишет в дневнике Дэвис уже в середине мая, – что смерть Рузвельта и поражение Германии ослабили единство „большой тройки“. Большая часть людей вокруг нового президента разделяет, скорее, подозрения Черчилля насчет России, чем надежды Рузвельта и его решимость исчерпать все достойные пути сохранения этого единства, необходимого для сохранения мира».

В лагере самых жестких ястребов все громче стал заявлять о себе и пока малоизвестный в Вашингтоне Джордж Кеннан, у которого «снова появилась потребность изложить на бумаге проблемы, связанные с взаимоотношениями между Россией и Западом». Результатом стал документ, который и.о. посла озаглавил «Международное положение России при завершении войны с Германией». Прекращение войны в Европе, считал Кеннан, означало и поворотный пункт в истории советской дипломатии. Советская армия продвинулась к центру Европы. Сбылась мечта Сталина о создании защитного барьера зоны вдоль западных границ. Возвращение к довоенной ситуации уже невозможно.