Оззи. Автобиография без цензуры

Я так подскочил, что из-под меня выпал стул. Потом всё тело сковал ужас. Я не мог думать. Сердце стучало, как барабан. Первое, что пришло мне в голову: я недостаточно пьян. Бутылка коньяка, которая была в машине, уже кончилась. Я думал, что Тельма будет рожать в больнице. Не знал, что это может взять и произойти — посреди гребаной чайной!

— Здесь есть врач? — крикнул я, отчаянно оглядывая зал. — Нам нужен врач. Помогите! Нам нужен врач!

— Джон, — шикнула на меня Тельма. — Тебе нужно просто отвезти меня в больницу. Нам не нужен врач.

— Нам нужен врач!

— Нет, не нужен.

— Нет, нужен, — ныл я. — Мне плохо.

— Джон, — сказала Тельма, — тебе нужно отвезти меня в больницу. Сейчас же.

— У меня нет водительских прав.

— С каких это пор тебе есть дело до закона?

— Я пьян…

— Ты пьян с 1967 года! Давай, Джон. Быстрей.

Я встал, оплатил счет и отвел Тельму на улицу в «Геральд». У моих родителей никогда не было машины, а я считал, что никогда не смогу себе ее купить, так что управлением транспортного средства даже не интересовался. Я знал только основы: например, как настроить радио и опустить стекло.

Но передачи? Тормоз? Сцепление? Не-а.

Машина минут двадцать дергалась вперед-назад, как обдолбанный кенгуру, прежде чем я смог сдвинуть ее с места. Не в ту сторону. Наконец я нашел первую передачу.

— Джон, надо нажать ногой на педаль, — простонала Тельма в перерыве между схватками.

— У меня нога дрожит, — ответил я ей. — Я не попадаю на педаль.

Руки у меня тоже тряслись. Я боялся, что наш ребенок выскочит из Тельмы и попадет на приборную панель, а оттуда его может сдуть, потому что верх опущен. Я представлял себе заголовок: «МАЛЫШ РОКЕРА ПОГИБАЕТ В ИДИОТСКОЙ АВАРИИ НА ТРАССЕ».

— Серьезно, Джон. А-а-а-а-а! Быстрее. А-а-а-а-а! У меня схватки!

— Машина не едет быстрее!

— Ты едешь со скоростью пятнадцать километров в час.

Примерно через тысячу лет мы приехали в больницу Квин Элизабет в Эджбастоне. Оставалось только остановить машину. Но каждый раз, когда я нажимал на среднюю педаль, она просто дергалась вверх и вниз и издавала жуткий скрежет. Каким-то чудом я не врезался в карету «Скорой помощи», но всё-таки смог остановить машину и помочь Тельме вылезти — а это было не так просто, потому что кричала она без продыху. С каким же облегчением я проводил ее в родильное отделение!

Через несколько часов, в 23.20, родилась маленькая Джессика Осборн. Вот так я впервые стал отцом. Это было 20 января 1972 года. На дворе стоял холодный, ясный зимний вечер. В окно больницы была видна гроздь созвездий по всему небу.

— Какое второе имя мы ей дадим? — спросила Тельма, прижимая Джессику к груди.

— Старшайн[18], — ответил я.

5. Как я убил пастора (в Доме ужасов)

К лету 1972 года — через полгода после рождения Джесс — мы вернулись в Америку. На этот раз записывать новый альбом, который решили назвать «Snowblind» в честь нашей новой любви — кокаина. К этому времени я вбивал по ноздре столько порошка, что приходилось выкуривать не меньше пакета травы в день, дабы избежать разрыва сердца.

Мы остановились в доме номер 773 на Страделла-роуд в Бель-Эйре, арендованном особняке 1930-х годов со свитой горничных и садовников. Дом принадлежал семье Дюпон, в нем было шесть спален, семь ванных комнат, кинотеатр (в котором мы писали песни и репетировали), а позади дома находился стоявший на сваях бассейн, из которого открывался вид на леса и горы. За все время мы ни разу не выходили из дома. Выпивку, наркотики, еду, девчонок— всё доставляли прямо туда. В хороший день в каждой комнате было по миске белого порошка и по ящику бухла, а всюду тусовались какие-то приблудные рокеры и девушки в бикини — в спальнях, на диванах, на улице на шезлонгах — и все угашенные, как и мы.

Осмыслить количество кокса, принятое в этом доме, практически невозможно. Мы обнаружили, что под порошком каждая мысль, каждое слово, каждое предложение становилось самым сказочным и удачным в твоей жизни. В какой-то момент мы принимали столько этой дряни, что пришлось доставлять ее два раза в день. Не спрашивайте меня, кто всё это доставал. Единственное, что я помню — какой-то мутный парень, с которым мы говорили по телефону. Мутный не в прямом смысле слова: у него была идеальная стрижка и акцент человека, учившегося в университете Лиги плюща, белые рубашки и элегантные брюки.

Однажды я спросил этого парня: «Чем ты, черт возьми, вообще занимаешься, мужик?»

Он засмеялся и нервно поправил свои модные солнечные очки.

На самом деле, мне было всё равно, пока у нас был кокс.