Оззи. Автобиография без цензуры

Билл всегда был тем пастушком, который кричит про волка, понимаете? Помню, как-то раз, еще давно, я пришел к нему домой, и Билл сказал: «О, привет, Оззи. Ни за что не угадаешь! Я только что вышел из комы».

– В смысле, из комы? Это последняя стадия перед смертью. Ты же знаешь это, Билл?

– Я знаю только, что лег спать в пятницу, а сейчас вторник, и я только что проснулся. Это же и есть кома, так?

– Нет, это потому, что ты махнул таблетулек, выпил слишком много сидра и проспал три дня, придурок.

Но в этот раз оказалось, что Билл не придуривался. То, что у него заболела рука, было первым признаком серьезного сердечного приступа. Его родители оба умерли от сердечных заболеваний, так что это у него было наследственное. Билла целую вечность продержали в больнице, а потом он еще год не мог работать. Так что нам опять пришлось гастролировать без него, и было ужасно жаль. Когда же Билл наконец немного поправился, мы снова попытались поработать в студии, но на этот раз что-то не сложилось.

Пресса видела в этом проявление моего эгоизма. Но, честно говоря, не думаю, что проблема была в нем. Просто я изменился. Мы все изменились. Я уже не был тем сумасшедшим вокалистом, который постоянно дубасит в пабе, но при этом сразу выдает вокальную партию, как только Тони придумывает рифф. Больше у меня так не получалось. И к тому времени сольно я работал гораздо дольше, чем за все время с Black Sabbath. Если честно, трезвость тоже не сильно способствовала творчеству, хотя я по-прежнему серьезно сидел на наркоте. Я прицепился к врачу в Монмуте и заставил его выписать мне валиума. Благодаря своим запасам, сделанным в Америке, я принимал около двадцати пяти таблеток викодина в день. Мне постоянно нужно было себя чем-то успокаивать. Да и люди ожидали от этого альбома слишком много. А если бы он не получился лучше прежних, то в чем смысл вообще его записывать? Никакого.

Так что мы так его и не записали.

Я вернулся в Лос-Анджелес и жил в съемном доме в Малибу, когда вдруг позвонил телефон. Это был Норман, мой зять.

«О чёрт, подумал я. – Хороших новостей не жди».

И их не было.

– Джон? – сказал Норман. – Твоя мать. Она совсем плоха. Ты должен ее навестить.

– Сейчас?

– Ага. Прости, Джон. Но врачи говорят, что всё плохо.

Прошло одиннадцать лет после ссоры из-за той истории с прессой, и с тех пор я нечасто видел маму – хотя по телефону мы помирились. Конечно, теперь я жалею, что не проводил с ней больше времени. Но мама точно не способствовала этому, потому что постоянно говорила о деньгах. Думаю, нужно было просто давать ей больше. Но я всегда считал, что всё, что у меня есть, – однажды закончится.

После звонка Нормана я полетел в Англию со своим помощником Тони, и мы сразу поехали в больницу «Manor» в Уолсолле, где она лежала.

Маме было восемьдесят семь, и она уже давно болела. У нее был диабет, проблемы с почками, и сердце износилось. Она знала, что ее время пришло. До этого я никогда не видел, чтобы мама ходила в церковь, но вдруг она стала очень религиозна. Половину времени, пока я был с ней, она читала молитвы. Мама воспитывалась в католической вере, так что, думаю, решила доделать всю несделанную домашнюю работу, пока совсем не сдала. Казалось, что ей не страшно и она совсем не страдает, – или, по крайней мере, она не хотела мне этого показывать. Первым делом я спросил: «Мама, тебе больно? Ты ведь не просто храбришься, да?»

– Нет, дорогой, всё в порядке, – ответила она. – Ты всё время так волнуешься. С самого детства.

Я остался с ней на несколько дней. Мама часами сидела в постели и разговаривала со мной, а ее рука была подключена к такому жужжащему и пищащему аппарату для диализа. Она хорошо выглядела, и мне стало интересно, из-за чего весь сыр-бор. За день до моего отъезда она попросила меня придвинуть стул поближе к кровати, потому что хотела спросить у меня кое-что важное.

Я наклонился очень близко и не знал, чего ждать.

– Джон, – сказала она, – это правда?

– Что правда, мама?

– Ты правда миллионер?

– О, черт побе…

Мне пришлось замолчать. В конце концов, мама умирала. Так что я сказал только: «Я правда не хочу об этом говорить».

– Ну же, Джон, скажи мне. Пожа-а-а-а-алуйста.

– Ну хорошо. Да.

Мама улыбнулась, и глаза у нее заблестели, как у школьницы. Я подумал: «По крайней мере, я наконец-то ее осчастливил».

Потом мать спросила: «Но скажи, Джон, ты мульти-мульти-мульти-мультимиллионер?»

– Брось, мам, – ответил я. – Давай не будем об этом говорить.

– Но я хочу!

Я вздохнул и сказал: «Ну хорошо. Да».

У нее на лице снова загорелась широкая улыбка. Я подумал, неужели это и правда для нее так важно? Но в то же время я понимал, что в этот момент мы с ней более близки, чем за многие предыдущие годы.

Поэтому я просто рассмеялся. Мама тоже засмеялась.

– На что это похоже? – спросила она с усмешкой.

– Могло быть и хуже, мам, – сказал я. – Могло быть гораздо хуже.