Оззи. Автобиография без цензуры

После этого попрощались, и мы с Тони полетели обратно в Калифорнию. Сразу после приземления нужно было ехать выступать на концерте с Black Sabbath в «Universal Amphiteatre». Я не очень хорошо помню тот концерт, потому что не мог сосредоточиться. Я всё думал о маме, которая спрашивает меня, миллионер ли я. После концерта я вернулся домой в Малибу, но, как только открыл дверь, позвонил телефон.

Это был Норман.

«Джон, – сказал он. – Она умерла». Я заплакал.

Как же я плакал, дружище. Плакал и плакал и плакал и никак не мог остановиться.

Это было 8 апреля 2001 года – всего через двое суток после нашего разговора в больнице. Сам не знаю, почему я это так тяжело пережил.

Единственное, что я узнал о себе за многие годы, – это то, что я не умею справляться со смертью людей. Дело не в том, что я этого боюсь, – я знаю, что все в конечном итоге уходят, – но я не могу не думать о том, что входов в этот мир один или два, а выходов – гребаное бесконечное количество. Не то чтобы мама ушла плохо: Норман сказал мне, что она просто заснула той ночью и больше не проснулась.

Я не мог пойти на похороны после того, что пережил на похоронах отца. Кроме того, я не хотел, чтобы это стало событием для прессы. А это было бы именно так, если бы я там появился, – люди просили бы у меня автографы на выходе из церкви. Я только хотел, чтобы мама ушла с миром и без суеты. Я и так принес ей много горя за все эти долгие годы и не хотел принести еще. Так что на похороны не пошел.

Я до сих пор считаю, что поступил правильно, – хотя бы потому, что мое последнее воспоминание о маме, в отличие от отца, такое теплое. Я ясно вижу, как она лежит в постели в больнице, улыбается мне и спрашивает, каково это – быть «мульти-мульти-мульти-мультимиллионером». А я отвечаю: «Могло быть и хуже, мама. Могло быть и хуже».

11. Снова мертв

В первый раз мы впустили телевизионщиков к себе домой в 1997 году, когда снова собрали Black Sabbath. Мы сняли старый дом Дона Джонсона и Мелани Гриффит в Беверли-Хиллз. Я не пил – ну, почти не пил, – но по-прежнему выманивал у каждого врача как можно больше таблеток. А еще я чертовски много курил. В основном сигары. Я считал вполне приемлемым покурить длинную кубинскую сигару, лежа в постели в девять часов вечера. Я спрашивал у Шерон: «Не возражаешь?» – а она смотрела на меня из-за журнала и отвечала: «Да, пожалуйста, не обращай на меня внимания».

Кажется, телевизионщики большую часть времени не верили своим глазам. Помню, как в первый день продюсер подошел ко мне и сказал: «У вас всегда так?»

– Как?

– Как в ситкоме.

– В смысле, как в «ситкоме»?

– Всё так слаженно, – сказал он. – Ты входишь в одну дверь, собака выходит из другой. Твоя дочь спрашивает: «Папа, почему собака так ходит»? Ты отвечаешь: «Потому что у нее четыре лапы». А потом дочь обижается и уносится прочь со сцены. Вы же не могли заранее написать сценарий.

– Знаешь, мы не стараемся быть смешными.

– Знаю. Вот почему так смешно.

– В моей семье всякое случается, – сказал я ему. – Но ведь так в каждой семье, разве нет?

– Да, но не так, – ответил продюсер.