Оззи. Автобиография без цензуры

Сначала он велел мне лечь на стол и подтянуть колени к груди. «Так, – говорит он. – Сначала я дам вам демерол. Потом введу камеру в ректальное отверстие. Не волнуйтесь: вы ничего не почувствуете. И я всё запишу на DVD, чтобы вы могли потом посмотреть его на досуге».

– О’кей.

Он делает мне укол, и, пока я жду, когда вырублюсь, я замечаю рядом огромный плоский телевизор. Потом вдруг что-то размером с небольшой дом входит мне в зад. Я визжу и зажмуриваюсь, а, когда снова открываю глаза, вижу в телевизоре изображение большой красной пещеры в высоком разрешении.

– Это у меня в жопе? – спрашиваю.

– Какого черта вы не спите? – спрашивает врач.

– Не знаю.

– Разве вы не чувствуете опьянения?

– Не особо.

– Совсем?

– Не-а.

– Тогда я вколю вам еще демерола.

– Как скажете, док.

И он делает мне еще укол. А-а-ах. Через две минуты он спрашивает: «Как себя чувствуете?»

– Хорошо, спасибо, – отвечаю, не отрываясь от фильма «Путешествие к центру моей жопы» по телевизору.

– Господи боже

, – говорит он. – Вы всё еще в сознании? Я сделаю вам еще укол.

– Валяйте.

Проходит еще пара минут.

– А теперь, мистер Осборн? Моргните, если слышите меня!

– Моргнуть? Почему я не могу просто сказать?

– Это невозможно! Вы не человек!

– Как я могу заснуть в такой момент? – говорю. – В любую минуту вы найдете там какие-нибудь давным-давно потерянные запонки, или часы, или колготки Шерон.

– Вы не должны находиться в сознании. Я сделаю вам последний ук…

Темнота.

Когда всё закончилось, врач сказал, что нашел у меня в кишечнике пару аномальных наростов – они называются полипами – и ему нужно отправить их в лабораторию на исследование. Не о чем беспокоиться, сказал он. И оказался прав, потому что, когда пришли результаты, всё было хорошо.

Но потом я решил, что Шерон тоже нужно сделать колоноскопию, потому что она никогда не ходила на регулярный медосмотр. В конце концов, я ее так достал, что она наконец согласилась пройти процедуру перед тем, как лететь с детьми в Нью-Йорк на съемки. Когда пришли результаты, она всё еще была там. На этот раз они не были хорошими: в лаборатории нашли «раковые опухоли». Но то, как мы узнали эту новость, было не менее неприятно, чем сама новость. Женщина из хирургии позвонила Шерон на рабочий номер в Лос-Анджелесе и оставила голосовое сообщение. Результаты должен был бы сообщить ей я, причем лично. Вместо этого она узнала результаты, когда девушка из офиса позвонила ей сообщить все рабочие дела за день: «О, и кстати, ты сидишь? У тебя рак».

Первым делом Шерон позвонила мне.

– Оззи, пожалуйста, не волнуйся, – сказала она. – Сегодня вечером я возвращаюсь домой, а завтра еду в больницу.

Наступила оглушительная тишина.

– Оззи, все будет хорошо. Прекрати волноваться.

– Я не волнуюсь.

Как только она повесила трубку, я буквально упал на пол и завыл. Когда я рос, никто никогда не излечивался от рака. Ну, врачи всегда говорили человеку, что он будет жить, но все знали, что это просто брехня, чтобы его успокоить.

Мне пришлось взять себя в руки, чтобы дождаться, когда самолет Шерон приземлится в Лос-Анджелесе. Поэтому я принял душ, побрызгался новеньким лосьоном, который Шерон обожала, и оделся в черный вечерний костюм с белым шелковым шарфом. Хотел выступить перед женой писаным красавцем.

Потом я поехал в аэропорт. Когда Шерон наконец вышла из самолета с детьми и собаками, мы обнялись и расплакались прямо у трапа. Сколько бы я ни пытался держаться молодцом, я был разбит к чертовой матери. Я и так был довольно плох еще до этого ракового кошмара, но он словно столкнул меня в бездну. Мои врачи работали сверхурочно и выписывали повышенные дозы всего, чего только можно. У меня было ощущение, что голова парит в метре над плечами. «Я справлюсь», – сразу сказала мне Шерон.

Потом мы поехали домой, где нас ждала команда MTV». Они сказали: «Слушайте, вы в полном праве отправить нас всех отсюда подальше. Будет, как вы скажете, вам решать!

Но Шерон не собиралась ничего отменять.

«Это же реалити-шоу, – сказала она. – И реальнее не будет, черт побери. Не выключайте камеры».

Какое же надо иметь мужество, чтобы ответить подобное. Такова моя жена. Крепкий орешек.

Сейчас я понимаю, что в июле 2002 года у меня был полномасштабный нервный срыв, который только десятикратно усилился из-за всего того дерьма, что я заталкивал себе в глотку круглые сутки. Недостаточно сказать, что я люблю Шерон. Я обязан Шерон жизнью. Мысль о том, что я могу ее потерять, была невыносима. Но я никогда не сдавался. Когда происходит что-то очень плохое, вокруг тебя словно образуется силовое поле, и то, что в другое время вывело бы тебя из себя, больше не имеет значения. Это трудно описать – я просто перестроил работу мозга.