Оззи. Автобиография без цензуры

3 июля 2002 года Шерон сделали операцию. Когда всё закончилось и раковые опухоли удалили, врач сказал, что она полностью поправится. Но пока они там копались, они взяли пару лимфоузлов на анализы. Через несколько дней лаборатория подтвердила, что рак распространился и на лимфоузлы. Значит, худшее было впереди. Тогда я этого не знал, но шансы, что Шерон выживет, составляли всего около 33 процентов. Я только знал, что ей придется несколько месяцев проходить кошмарную химиотерапию.

Это были самые темные, несчастные, ужасные дни в моей жизни. Даже представить не могу, каково было самой Шерон. У нее почти сразу стали выпадать волосы, и ей пришлось носить парики. Каждый раз после химиотерапии она возвращалась домой обезвоженной, потому что ее постоянно рвало и у нее случались судороги. В первый день после больницы она была не в себе, весь второй день находилась в прострации, а на третий день у нее были судороги. И с каждым разом они только усиливались.

Однажды вечером мы с детьми ходили поужинать, а когда вернулись, Шерон была плоха как никогда: вместо одного приступа судорог у нее они шли один за другим. Мне стало чертовски страшно. Ждать «Скорую» не было времени, поэтому я побежал в форт Апачи и закричал парням с «MTV»:

– Подгоните один из своих грузовиков. Нужно везти Шерон в больницу! Прямо сейчас, будет ждать «Скорую» – станет слишком поздно.

Потом я побежал обратно в спальню, взял Шерон на руки и спустился вниз.

Когда мы вышли на улицу, эмтивишники уже подогнали грузовик. Двое членов команды сели впереди, а я залез назад – к Шерон. Мы привязали ее к каталке, но она подскакивала на ней просто с невероятной силой. Это было дико, как в фильме «Изгоняющий дьявола»

. Спазмы были настолько интенсивными, что она словно левитировала. Когда мы домчались до больницы – за три минуты, – все медсестры забегали и закричали. Это была ужасная сцена, худшая, какую себе только можно представить.

После этого я нанял целую команду медсестер, чтобы ухаживали за Шерон на Дохени-роуд, потому что не хотел, чтобы ей пришлось снова проходить через такое. Еще я поручил агенту позвонить Робину Уильямсу, чтобы спросить, не захочет ли он прийти поддержать Шерон. Я всегда считал, что смешить того, кто болеет, – лучшее лекарство. А когда я посмотрел фильм «Патч Адамс», где сыграл Робин, я решил, что он считает так же. В общем, однажды, когда я уехал в студию, он приходил к нам, и Шерон смеялась до слез весь день. По сей день я считаю, что это лучший подарок, который я когда-либо делал своей жене, и я навсегда в долгу перед Робином. Одного спасибо за это далеко не достаточно, так ведь? Он правда замечательный человек. Но, несмотря на комедийное представление Робина, в тот вечер у Шерон опять случились судороги, и ее снова забрали в больницу.

Когда Шерон была в больнице, у меня случилась страшная паника. А вдруг она подцепит какой-нибудь случайный микроб, заразится и умрет, думал я. Сначала я велел детям носить маски и перчатки, когда они общаются с мамой. Но они притаскивали с собой собак, и это просто сводило меня с ума. Минни, собака Шерон, не отходила от нее ни на секунду во время всей химиотерапии. Я ни разу не видел, чтобы Минни ела. Ни разу не видел, чтобы она писала. К концу лечения собака была настолько же обезвожена, как и Шерон. Как-то раз я пришел в больницу, а они лежат там рядом с одинаковыми капельницами. Минни стала для Шерон ангелом-хранителем. А вот ко мне собаченция была строга. Ну, не любила она всех мужчин и точка. Даже находясь на последнем издыхании, эта собачонка всегда находила силы порычать на меня. Последним в жизни Минни стал один из ее испепеляющих взглядов в мою сторону, как будто она хотела фыркнуть.

Я сам физически страдал во время болезни Шерон, но в моем случае это было самоистязание. Утром я выпивал ящик пива, в обед выкуривал хренову тонну травы, потом пытался снова проснуться с помощью спидов, а потом шел на пробежку. По крайней мере, это немного затуманивало реальность, но в конце концов я превратился в разбитую оболочку человека. Потом как-то раз Шерон сказала мне: «Ради Бога, Оззи, иди дай пару концертов. Ты всех сводишь с ума».

Так я и сделал. К тому моменту я уже пропустил несколько концертов на фестивале «Ozzfest», но появился на сцене 22 августа в Денвере. Я так нервничал, что никому не позволял даже упоминать о раке. Едва я слышал хотя бы слово на букву «р», мне становилось страшно. Но через несколько дней, когда мы были в другом городе, – не спрашивайте, в каком, – где-то в середине концерта, я подумал: черт побери, я больше не могу носить все это в себе. Поэтому я крикнул залу: «Я хочу рассказать вам, как дела у Шерон. У нее все хорошо, и она намерена победить рак. Она надерет ему чертов зад!»