Палач и Дрозд

Мир вокруг приходит в движение. Я лечу. Качусь по крутому склону, переворачиваюсь и падаю.

Левое плечо принимает удар на себя и оглушительно хрустит. Из легких вырывается беззвучный крик. Я хватаю ртом воздух, но его нет. В груди жжет. Дождь и вспышки света слепят глаза. Моргнув, вижу над собой небо. В сжатые от паники легкие наконец пробивается первый судорожный вдох.

Рядом с моей головой с тяжелым стуком приземляются здоровенные ботинки. По черной коже текут струйки запекшейся крови. Я открываю рот, хочу позвать Роуэна… Чужая рука хватает меня за волосы и рывком поднимает с земли, выдергивая из запахов мокрой травы.

Передо мной Харви Мид.

С его лысой башки стекает вода, она капает ему на лоб и струится по лицу, лишенному всякого выражения.

Я смотрю в черную бездну глаз и размашисто плюю в уродливую морду.

Харви не удосуживается стереть плевок. Он крепко держит меня на весу, не замечая дождя, размазывающего кровавые полосы по испещренной пятнами коже. Губы медленно растягиваются в ухмылке, обнажая почти сгнившие зубы. Улыбка пугает до чертиков: слишком странно она выглядит на апатичном лице.

Харви швыряет меня на землю и за волосы тащит к дому. С головы будто сдирают скальп. Кожа горит огнем. Глаза при каждом рывке застилают слезы; плечо простреливает болью, что поднимается по шее. Я скребу ногами по траве, грязи и мусору, но подняться не могу – никак не удается нашарить опору. Я царапаю Харви, бью его здоровой рукой… Тщетно. Этот бугай вообще не чувствует ударов.

Он подтаскивает меня к подвалу, отпирает ржавый висячий замок, снимает с ручек цепь, открывает одну дверь и забрасывает меня внутрь.

Я с грохотом падаю в грязь, и первый же вдох наполняет легкие вонью дерьма, мочи и страха.

Содержимое желудка выплескивается на пол.

Отплевавшись, я понимаю, что здесь не одна. Из темноты доносятся рыдания.

– Адам… – бормочет женщина сквозь отчаянный плач. – Он убил Адама. Я в‑все слышала… Он уб-бил его…

Забившись в угол, она нараспев повторяет одну и ту же фразу с таким отчаянием, что в груди щемит. Кем бы ни был ей этот Адам – братом, любовником, другом, – она любила его. Я знаю, каково это – видеть мучения близкого тебе человека, и лучше многих понимаю, какое горе и бессилие сейчас испытывает эта женщина.

– Да. Он убил Адама, – говорю я, судорожно выдохнув и доставая из кармана телефон. Он жужжит – пришло сообщение, – но первым делом я включаю фонарик и направляю луч на пол. Голая женщина в углу испуганно отшатывается. – Но я клянусь тебе, что Харви Мид больше никого не убьет.

Не знаю, могут ли мои слова хоть капельку утешить ее или успокоить; сейчас горе чересчур свежо. Женщина тихонько всхлипывает, а я включаю экран и вижу сообщения.

Слоан

СЛОАН

ОТВЕТЬ

ГДЕ ТЫ

На экране вновь мигают три точки. Я торопливо печатаю:

Жива. В подвале. Справа от дома.

Тут же приходит ответ.

Держись, любимая. Иду.

Я дважды перечитываю сообщение и лишь потом, закусив губу, выключаю экран. В носу щиплет. В груди жжет. Слова звучат в голове, как будто их произнесли вслух. Снова и снова.

«Держись, любимая».

– Как тебя зовут? – спрашиваю я плачущую женщину, прижавшуюся к кирпичной стенке.

Она примерно моих лет, стройная и вся измазана грязью.

– От-тэм.

– Ладно, Отэм. – Я кладу телефон так, чтобы фонарик светил в потолок, и расстегиваю пуговицы на груди. – Я дам тебе рубашку, но ты помоги ее снять.

Чуть поколебавшись, Отэм бочком подходит ближе. Мы обе молчим, пока она стягивает рукав с вывихнутого плеча. Я невольно вскрикиваю от боли. В конце концов девушка все-таки снимает с меня рубашку. Та, насквозь пропитавшаяся дождем и грязью, вряд ли способна согреть, зато прикроет наготу.

Не успевает Отэм застегнуть последнюю пуговицу, как в дверь подвала с силой врезается топор.

– Слоан! – сквозь шум ливня и завывания ветра я слышу отчаянный крик Роуэна. – Слоан, ответь!

От острой боли перехватывает горло. Глаза наполняются слезами. Я подбираю с пола телефон и подбегаю к дверям.

– Я здесь, Роуэн, я…

– Отойди!

Несколько ударов – и дверь разлетается в щепки; замок и цепь падают наземь. В образовавшийся проем просовывается мужская рука.

– Хватайся, любимая.

Наверное, прежде в подвале была лестница; сейчас, чтобы взяться за ладонь, мне приходится подпрыгнуть. Первая попытка оказывается неудачной – пальцы слишком скользкие от дождя и пота.

Роуэн ложится на живот.

– Обе руки, – велит он, протягивая ладони.

– Не могу.

Вспышка молнии озаряет его лицо, навеки запечатлев в моей памяти. Увидев, что я стою без рубашки и неестественно прижимаю руку к боку, Роуэн оскаливается и резко выдыхает. Дождь и свет рисуют на лице маску ярости и муки: красивую и донельзя пугающую.

Ничего не сказав, он тянется ко мне. Я подпрыгиваю, он ловит меня за руку и, крепко сжав, приподнимает, перехватывает за локоть и вытаскивает из ямы.

Я прижимаюсь к нему всем телом и трясусь. Сдавив в кулаке ворот промокшей рубашки, втягиваю в себя мужской запах.

Роуэн заставляет меня разжать руки.

– Бежать сможешь? – спрашивает он.