Память и забвение руин

И, подобно тому как колонны римских построек становились элементами новых зданий, уже не похожих на античные, из философского и художественного наследия античного мира выбирались отдельные элементы, произвольным образом включавшиеся в здание христианской мысли.

Эрвин Панофский в завершении своей книги о Ренессансе и «ренессансах» называл сущностью Возрождения ностальгическую мечту о прошлом, порожденную «как отчужденностью, так и чувством близости»268. О ностальгии, как и о меланхолии, написано много, и я не буду здесь повторяться. Важно то, что и близость, и отчужденность, о которых говорит Панофский, эти два аффекта окрашивали совершенно по-разному, извлекая из них различные возможности. Действительно, новаторство эпохи Возрождения состояло не в том, что об Античности якобы вспомнили (ведь о ней никогда и не забывали), но в изменении взгляда на нее. Античность в глазах образованных людей вдруг сделалась не частью современной действительности, а целостным и самостоятельным миром; завершившимся и закрытым прошлым, а не открытой для изменений реальностью, из которой можно и нужно выхватывать отдельные куски на потребу сегодняшнего дня.

Было бы наивно предполагать, что новый взгляд на прошлое распространился сразу. Так, Сандро Боттичелли в «Поклонении волхвов» (особенно показательна версия 1482 года из Национальной галереи в Вашингтоне) выступает как последовательно средневековый художник, изображая руины перестроенными и приспособленными для нового использования. Мы видим деревянные стропила, лежащие поверх мраморного архитрава, а сами остатки рухнувших стен как будто игнорируют законы тяготения.

Боттичелли не любуется руинами, как Мантенья в луврском «Св. Себастьяне», не изучает их и даже не проявляет к ним особого интереса. Для него эти руины просто есть, они не более чем предмет среди всех других предметов, существующих здесь и сейчас.

Такие руины – анонимные и не привлекающие к себе внимания – противоположны тем руинам, которые становились местами памяти и на которых было основано древнее мнемоническое искусство. Их поэтому следовало бы называть местами забвения.

Изобретателем искусства памяти, по свидетельству Цицерона, был Симонид Кеосский, а помог ему в этом несчастный случай. Фрэнсис Йейтс излагает эту историю следующим образом: