Парадокс добродетели. Странная история взаимоотношений нравственности и насилия в эволюции человека

Антрополог Лес Хайатт изучал, как устроены сообщества австралийских аборигенов. У женщин встречались сильные традиции независимости и культурной автономии. Часто у них были свои тайные сообщества. Они могли иметь решающий голос в вопросе, за кого выдавать дочерей. Но хотя женщины и не занимали подчиненного положения в обществе, равенством полов это все же нельзя назвать. Женщинам, случайно узнавшим мужские тайны, грозило насилие и смерть. Мужчинам же за вмешательство в женские ритуалы не полагалось никаких физических наказаний. Мужчины могли устраивать собрания с членами соседних общин, но женщинам это не позволялось. Мужчины могли потребовать от женщин, чтобы те приготовили угощение для чисто мужской тайной церемонии или предоставили сексуальные услуги указанному человеку. В основе мужского доминирования лежало религиозное знание, которое контролировалось самими мужчинами. Боги были к ним милосердны³⁶.

Поскольку именно старейшины охотников-собирателей решали, что считать преступлением против сообщества, а что нет, казнить могли не только самых агрессивных и жестоких членов сообщества. Среди инуитов “угрозы и насилие могут иметь одинаковые последствия. Человека, который ведет себя вызывающе, сначала подвергают травле, а потом, если он упорствует в своем поведении, ликвидируют”. По всей территории, населенной инуитами, от Гренландии до Аляски, описаны казни пойманных на вранье. И везде сообщества жили по одной и той же системе: коалиции мужчин управляли жизнью и смертью, руководствуясь правилами, которые сами они и создали³⁷.

Конечно, большинство конфликтов разрешаются, не достигнув стадии, когда смертная казнь необходима. Когда мужчины, получив контроль над смертью, управляют всем сообществом, их слово становится законом. Каждый понимает, как важно подчиняться установленным правилам. Люди смиряются с неравенством. Мужчины получают лучшую еду и располагают большей свободой, а при принятии групповых решений последнее слово всегда остается за ними.

Бём называет эгалитарную систему взаимоотношений между мужчинами, характерную для кочующих охотников-собирателей, “обратной доминантной иерархией”. Этот термин означает, что любой, кто попытается стать альфа-самцом, будет подавлен коалицией мужчин. Другие ученые предпочитают термин “контрдоминантная иерархия”, подчеркивая, что альфа-самец, побежденный коалицией, становится ее частью, а не меняет свою позицию на обратную (то есть самую низкую)³⁸.

Революция, случившаяся в среднем плейстоцене, свергла альфа-агрессоров и наделила новых лидеров огромной властью. Обнаружив, что теперь они могут контролировать даже самых свирепых тиранов, самцы, еще недавно занимавшие подчиненное положение, поняли, что власть может дать им и другие преимущества. Воспользовались ли они этими новыми возможностями в эгоистических целях? Здесь, несомненно, применим знаменитый афоризм историка и политика лорда Актона: “Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно”. Около 300 тысяч лет назад мужчины изобрели абсолютную власть. Конечно, отдельные самцы и до этого доминировали над самками – но в индивидуальном порядке, как шимпанзе. Однако теперь мужское доминирование получило новые формы. Оно приобрело системную основу и превратилось в патриархат. И этой системной основой стало сообщество зрелых мужчин, защищающих свои общие интересы³⁹.

В обществах, где власть принадлежала коалициям, смерть дамокловым мечом висела над любым, кто отклонялся от нормы. В таких условиях отбор благоприятствовал тем, кому лучше всего удавалось избегать репутации социального изгоя. А значит, каждому жизненно необходимо было знать, какое поведение считается “правильным”, а какое “неправильным”. Любая ошибка могла стать смертельной. Нашими предками – людьми, выжившими в этом опасном мире, – стали те, кто не ошибался.

В свете всего этого три вопроса, которые я перечислил ранее, уже не кажутся такими неразрешимыми.

Первый вопрос: почему мы более просоциальны – или более щедры, – чем следовало бы ожидать, исходя из теории родственного отбора и мутуализма. В плейстоцене эгоистичные особи, посягавшие на чужое имущество, рисковали нарваться на неприятности. Коалиция воинственно настроенных сторонников эгалитаризма легко могла поставить их на место. Соответственно, отбор благоприятствовал тем, кто от природы был склонен к щедрости и терпимости. Эти свойства защищали их, сводя к минимуму эгоистичные стремления и заставляя чаще помогать другим.

Опираясь на свои знания об охотниках-собирателях, Бём высказывает предположение, что этот процесс шел на пользу всей социальной группе. “Отклонения от социальных норм наказываются, – пишет он, – не только потому, что люди ощущают личную угрозу, исходящую от социальных хищников, но и потому, что в более широком смысле нарушители общественной дисциплины снижают способность группы к успешной кооперации”⁴⁰.