Парадокс добродетели. Странная история взаимоотношений нравственности и насилия в эволюции человека

Многочисленные данные указывают на то, что общество не только влияет на уровень насилия, но и может его предотвращать. В конце концов, история давно продемонстрировала, что государства могут жить в мире в течение многих поколений. Если какое-то поведение имеет эволюционную историю, это еще не значит, что оно обязательно будет неотвратимым, неизменяемым и не поддающимся воле человека. Гены влияют на размер и чувствительность различных участков мозга, на природу и активность физиологических систем стресса, на выработку и метаболизм нейромедиаторов и на многое другое. Гены формируют систему, а система реагирует на окружающую среду. Животное, которое проявляло бы агрессию с той же предсказуемостью и неизменностью, с какой оно засыпает, чувствует голод или отшатывается от зловонного трупа, быстро проиграло бы в эволюционной гонке. Ключ к успешной агрессии заключается в поведенческой гибкости.

Одни формы агрессии более предсказуемы, чем другие. Реактивную агрессию сложнее контролировать, чем проактивную, но даже она поддается контролю коры головного мозга. Алкоголь делает человека опасным именно потому, что ослабляет привычные системы контроля. В отсутствие алкоголя вспышки гнева проще сдерживать. Иными словами, в обычном состоянии системы торможения активны.

Как я уже говорил в предыдущей главе, проактивная агрессия запускается только в том случае, когда нападающие высоко оценивают вероятность успеха и знают, что им ничего не грозит. В противном случае проактивная агрессия, скорее всего, не проявится. Именно поэтому шимпанзе убивают друг друга только изредка, а люди могут очень продолжительное время жить без войн.

Показательно, что вопреки своим же представлениям об агрессии руссоисты спокойно принимали идею о том, что склонность к привязанности, романтическим чувствам и кооперации имеет эволюционную основу. Они охотно допускали, что различия когнитивных и нейроэндокринных систем человека и человекообразных обезьян лежат в основе уникальных человеческих форм эмпатии и альтруизма. Говоря об этих приятных аспектах человеческого поведения, они охотно (и совершенно справедливо!) забывали про детерминизм¹⁸.

Такая готовность признать роль генетических адаптаций в формировании положительных аспектов поведения говорит о том, что отказ признавать аналогичную роль адаптаций в отрицательных аспектах поведения не связан с непониманием принципов поведенческой биологии. Похоже, причины тут совсем другие. Чем иначе можно объяснить, что даже признанные специалисты по эволюционной биологии, такие как Стивен Джей Гулд, отреагировали на публикацию концепции адаптивных убийств обвинениями в биологическом детерминизме? Гулд, высмеивая идею эволюционной приспособленности человека к межгрупповой агрессии, саркастически заметил, что “проклятые гены сделали нас ночными тварями”¹⁹.

Итак, некоторые руссоисты утверждают, что, признавая эволюционную историю адаптивного насилия, мы тем самым признаем неизбежность агрессии и войн. Но это утверждение неверно. Абсурдно считать, что, раз люди воевали в плейстоцене, сегодня они должны непременно быть “опьяненными жаждой крови” животными “на пути к неминуемым убийствам”²⁰. Идею биологического детерминизма, в которую верили некоторые руссоисты и которую отдельные ученые встраивали в свои гипотезы об эволюции агрессии, давно пора отправить на помойку. Обсуждение эволюционного значения войны не должно ассоциироваться с идеей непреодолимой жажды насилия.

Если считать, что люди способны принимать самостоятельные решения, а не только действовать автоматически, возникает вопрос: как эволюционная теория, основанная на фундаментальных различиях проактивной и реактивной агрессии, объясняет существование войн? Склонность человека к межгрупповым убийствам не вызывает сомнения. Говоря словами Ричарда Ли: “Важно отметить, что исторически кочующие охотники-собиратели не чужды насилия. Они сражаются и иногда убивают друг друга”²¹. Поэтому, исходя из стандартного допущения, что базовая психология одинакова для всех человеческих популяций²², мы должны согласиться с Фридрихом Великим, говорившим: “В каждом человеке живет дикий зверь”²³. Вопрос в том, что выпускает этого зверя на свободу.

Две разновидности войны, простая и комплексная, настолько отличаются друг от друга, что о каждой следует поговорить отдельно. О комплексных войнах – то есть войнах, в которых фигурируют военные организации, групповые атаки и битвы между сообществами государственного уровня, – мы поговорим ниже.