Парадокс добродетели. Странная история взаимоотношений нравственности и насилия в эволюции человека

Такая радикальная форма социального контроля, как устранение агрессивных мужчин, безусловно, могла иметь далеко идущие последствия для эволюции человека. Что касается идеи самоодомашнивания Homo sapiens, то ключевой вопрос тут следующий: убивали ли людей с повышенной склонностью к реактивной агрессии? Характер отношений в эгалитарных сообществах свидетельствует о том, что устранение потенциальных деспотов и правда было систематическим. Даже сегодня, хотя охотники-собиратели, имеющие собственную семью, обычно уважают свободу других, некоторые из них все же пытаются контролировать окружающих. Подобно альфа-самцам у шимпанзе, такие потенциальные деспоты защищают свой высокий статус, безжалостно подавляя любое сопротивление. В мире, где не было ни тюрем, ни полицейских, агрессоров, терроризировавших все общество, можно было остановить только с помощью казни. Поэтому эгалитаризм, который мы наблюдаем среди всех кочующих охотников-собирателей, говорит только о том, что всех агрессивных людей из сообщества уже устранили. Из чего следует ироничный и не самый приятный вывод: система, кажущаяся такой привлекательной благодаря отсутствию деспотизма, не может существовать без максимально деспотичного поведения в человеческом арсенале – убийства.

Чтобы понять, как устроена жизнь в эгалитарном обществе, давайте рассмотрим структуру общины охотников-собирателей. Типичная община насчитывает около тысячи человек, которых объединяют общий язык (или диалект) и культурные практики, например ритуалы, которые они исполняют во время похоронных церемоний. Община, как правило, слишком большая, чтобы все ее члены могли жить вместе: на это не хватило бы природных ресурсов. Поэтому люди живут группами, насчитывающими в среднем меньше пятидесяти человек. Каждая такая группа занимает определенный участок на территории общины и обычно проводит на одном месте не больше нескольких недель. Когда местные ресурсы истощаются и добывать еду становится слишком трудно, группа переходит на другую стоянку. Именно из-за этих постоянных перемещений охотников-собирателей называют “кочующими” или “номадными”. Группа обычно включает не больше десяти – двадцати семейных взрослых, около половины ее составляют дети, а оставшуюся часть неженатые взрослые – молодые или овдовевшие. Принадлежность к группе необязательно постоянна. Семьи могут переходить в другие группы: например, чтобы жить поближе к родственникам или подальше от тех, с кем не сложились отношения. Размер групп слегка варьирует, но всегда остается небольшим²³.

Эгалитаризм, столь характерный для отношений в общинах охотников-собирателей, сосредоточен вокруг пяти – десяти женатых мужчин в группе. Эти несколько мужчин являются “старейшинами”, или “двоюродными братьями”, о которых писал Геллнер. Та структура общества, которую Геллнер наблюдал на Огненной Земле, типична для всех охотников-собирателей. Лукас Бриджес проиллюстрировал ее знаменитой историей про человека из племени она (селькнам) по имени Канкоат.

Один ученый приехал в наши края, и, отвечая на его расспросы, я сказал ему, что у она нет вождей в нашем понимании этого слова. Видя, что он мне не верит, я призвал Канкоата, который к тому времени немного говорил по-испански. Когда ученый повторил свой вопрос, Канкоат, будучи слишком вежливым, чтобы ответить отрицательно, сказал: “Да, сеньор, у нас, она, много вождей. Все мужчины – капитаны, а все женщины – моряки”²⁴.

Это описание применимо ко всем кочующим охотникам-собирателям. У группы может быть староста, некоторые люди могут пользоваться большим авторитетом, чем другие, но все они равны в том смысле, что каждый из них своим трудом добывает себе пропитание и один человек не может что-то приказать другому²⁵. Когда требуется принять общее решение, влияние каждого голоса определяется обстоятельствами. Старейшины действуют как совет директоров без председателя. У каждого есть право голоса, но никто не торопится им воспользоваться. Люди испытывают такую неприязнь к любому бахвальству, что самоуничижение считается нормой общественного поведения. Антрополог Кеннет Либерман описывал этот феномен у австралийских аборигенов. По его словам, у них было принято демонстрировать стыд и смущение, чтобы “показать остальным, что человек не зазнается”²⁶.