Парадокс мудрости. Научное опровержение «старческого слабоумия». Революционный взгляд на мышление человека

Моя идея могла бы быть неправильной; на самом деле, вначале я сам верил в это наполовину, подозревая, что она может быть более изысканной, чем правильной. Но она, несомненно, соответствовала критерию опровергаемости Поппера (опровергаемость является sine qua non (от лат. «обязательным условием») любой серьезной науки), который ставил ее отдельно от многих других теорий полушарной специализации, появлявшихся в то время. Фальсифицируемое предсказание, которое последовало из моей идеи, было откровенным и недвусмысленным. Если бы оно не было остановлено, вся теория развалилась бы как карточный домик. Любой процесс формирования новой модели – был ли он дескриптивным (заучивание нового понятия) или предписывающим (заучивание того, как решить новую категорию задач) – должен был вовлечь сначала правое полушарие, а затем левое. Должен был существовать постепенный сдвиг «умственного центра тяжести», и направление этого сдвига должно было быть весьма предсказуемым, регулярным и однонаправленным: справа налево.

Другой привлекательной особенностью моей идеи – и очень важной особенностью, обоснованной внезапным наплывом доказательств того, что нечеловеческие мозги также асимметричны, – было то, что различие между новизной и хорошо знакомым является многозначительным не только для людей, но также и для любого существа, способного к обучению. Животные также формируют модели, которые позволяют им управлять своим миром посредством механизма распознавания образов. Мой бульмастиф Брит отвечает на знакомую команду («сидеть», «ко мне», «лежать» и «нет»), подаваемую любым служащим моего офиса, несмотря на тот факт, что он обучился им, слыша их от меня. И он знает, что не следует входить в некоторые помещения (такие как кухня или ванная комната) в любой квартире или офисе.

Брит также развил у себя необыкновенную способность узнавать портье, потому что в Мидтауне Манхэттена, где мы живем, многие портье приносят печенье для живущих по соседству собак. Так что теперь Брит останавливается напротив любого портье, даже когда он в первый раз случайно встречается с другим портье у входа в другое здание. Он садится на корточки напротив доброго малого, направляет на него страстно жаждущий, ожидающий взгляд и отказывается пошевельнуться, дожидаясь своего печенья. Он ведет себя таким образом с портье, и только с портье. Хоть убей, я должен еще понять в точности, как он разговаривает с портье, но он это делает, что является примером типичного нетривиального, освоенного самостоятельно распознавания образов у ряда нечеловеческих видов.

Мои примеры bona fide (добросовестного) приобретенного распознавания образов вращаются вокруг семейства псовых, потому что это один вид млекопитающих, с которым у меня долгий всесторонний опыт общения. Но подобные примеры могут быть, несомненно, найдены во многих других биологических видах, потому что различие между новизной и рутинизацией для них также является многозначительным. Следовательно, гипотеза новизны и рутинизации может, по крайней мере в принципе, служить в качестве основы для разгадки тайны двойственности мозга в эволюции млекопитающих. Как бы это ни казалось не имеющим отношения в контексте нашего поиска понимания нашей собственной человеческой природы, головоломка – как втиснуть двойственность мозга в эволюционный контекст – была среди самых главных и неподатливых задач, стоявших перед когнитивной нейронаукой. Оказывается, что гипотеза новизны и рутинизации подвела нас ближе к решению головоломки, чем какая-либо полушарная теория, основанная на различии языка и неязыка, могла бы стремиться сделать даже в принципе.

​ Глава 11. Двойственность мозга в действии

​ Все модели налево, пожалуйста

Так как она продолжала выкристаллизовываться в моей голове, я был как увлечен идеей новизны и рутинизации, так и немного напуган ее смелостью. Я чувствовал, что я нуждаюсь в ее проверке в реальных условиях, и нашел это в лице бывшего коллеги, моего близкого друга, нейропсихолога Луи Коста (Louis Costa). Мы вместе разработали несколько тестов гипотезы. Мы хотели удостовериться в том, что она могла выдержать строгость фальсификации типа Поппера.

В науке нет ничего более бодрящего, чем сделать хорошо аргументированное, но рискованное предсказание, находящееся в непримиримом противоречии с устоявшимися принципами своего времени, и видеть, как оно подтверждается, – полностью завязнуть по свою интеллектуальную шею, так сказать, и все же выбраться. Надеешься, когда уже нет надежды, предостерегая себя от того, чтобы верить наполовину в собственную идею, чтобы разочарование не было слишком мучительным, если она потерпит фиаско. Признание публики и одобрение приятны ученому, но ничто не сравнится, по крайней мере для меня, со спокойным, очень личным чувством гордости за сдачу тестирования своей собственной силы интеллектуальной смелости.