Паства

Джек поднялся с пола и, виляя хвостом, убежал в другой край комнаты, где уютно свернулся калачиком и мгновенно задремал.

– Вы говорите, что Бог всегда рядом с нами, что он в каждом из нас, но я этого не чувствую. Разве мы не должны чувствовать его присутствие, чтобы знать наверняка?

– Надо верить Дэнни, в этом смысл. Если ты веришь, что он с тобой, значит так и есть.

– Не понимаю, – помотал головой мальчик. – Но если ты не веришь, значит, нет? А куда попадают после смерти неверующие? Сразу в ад, или для них есть особое место?

– Каждый человек может попасть в рай, если прожил праведную жизнь и покаялся за свои грехи.

Мальчик на минуту замолчал, заново расставляя поверженных солдат, готовясь к следующей битве.

– Родители стали больше ругаться в последнее время, – заговорил он, когда очередной полк вернулся в строй. – Когда они снова начинают кричать, я иду гулять. Мне нравится ходить под звёздами и воображать, что в один момент меня подхватит неведомая сила и притянет на Марс, прямо как Джона Картера в журнале, который я недавно прочитал. Там я буду сражаться с чудовищами, пировать с друзами и спасать прекрасных принцесс, как он. Я хочу верить в это, а не в Бога, значит я грешен и после смерти попаду в ад?

Амброз пошарил руками по карманам своего пиджака и после недолгих поисков достал деревянное распятие, которое собственноручно вырезал прошлой ночью.

– Держи, – он передал его мальчику. – Пусть он будет у тебя. Приходи в воскресенье на проповедь, я отвечу на все твои вопросы. Боюсь, что твой папа не слишком рад моему приходу, и я не хочу тревожить его нашим затянувшимся разговором.

– Хорошо, до воскресенья, пастор Магнер.

Он сбежал. Сбежал потому-что не знал ответы на вопросы, на которые с легкостью ответил бы любой другой пастор. Вместо слов утешения он сунул мальчику плохо обструганную деревяшку и в спешке покинул дом. Амброз мог рассказать Дэнни то, во что сам верил когда-то давно, но это были бы ложные, пустые слова, не обремененные никаким смыслом, обреченные повиснуть в воздухе, словно пар из пробитого котла паровоза.

«О, Господи, неужели я окончательно потерял веру в тебя? Неужели я больше никогда не смогу забыться в блаженном забытьи, зная, что ты со мной, что я под твоей защитой?»

Магнер шел в свою церковь, ночь была светлой, и луна освещала все вокруг своим призрачным светом, ставя под сомнение существование этого мира. Словно все вокруг являлось сном, и стоит только проснуться, чтобы этот кошмар наконец-то закончился.

Пастор стал вспоминать, как пришел к Богу, в тайне надеясь, что мысленно вернувшись к этому моменту, вернется и к Господу.

Годы назад, умирая от передоза в одном из притонов Нью-Йорка, у него была другая вера. Тогда именно наркотик был для Амброза Господом Богом и покровителем тем, кто утешает в трудные моменты и помогает, когда нужно забыться.

Все изменилось после того, как он обнаружил девушку, которую любил, лежащей на грязных газетах в луже собственной мочи и блевотины с раскрытыми в блаженстве остекленевшими глазами. Его Господь обернулся для нее смертью и вечным проклятием для Амброза.

Лицо Джессики и сумасшедший бег по ночным улицам навсегда врезались в память пастора Магнера. Повсюду были люди. Они смотрели с ужасом и нескрываемым отвращением на грязного наркомана с безумными глазами, несущегося по тротуару, падающего на пешеходных переходах и сбивающего случайных прохожих. Их ненависть лилась со всех сторон, и Амброз кричал, кричал и изо всех сил, надеясь криком исторгнуть из себя все, что делало его человеком и стать пустой оболочкой, не обремененной чувствами, куском древесины, не способным думать.

Он очнулся в церкви. Амброз сам не знал почему в порыве безумия прибежал именно туда, возможно, это было первое место рядом с которым не было ненавистных взглядов, но, возможно, что сыграл некий инстинкт, требующий искать помощи у высших сил, когда силы человеческие полностью иссякли.

И ему действительно стало легче. По прошествии нескольких лет он уже сам помогал людям, а его зависимость была навсегда спрятана в глубинах создания. Но сейчас он вновь чувствовал пустоту в своей душе, и она засасывала его, навевая тревогу и обреченность.

Пастор брел по Лиму, разрываемый своими мыслями, когда у входа в церковь заметил того самого старика, с которым познакомился пару дней назад. Он сидел на лавочке рядом со зданием, устремив взгляд в небо. Как и тогда, он был одет во все черное, но теперь под светом луны облачение делало его похожим на призрака. Серебристое сияние ложилось на рисунок морщин на его лице, от чего оно казалось неживой маской на подобии тех, что использовали в немых театров востока для изображения демонов.

– Человек не есть разумнейшее или древнейшее из созданий, наделенных мышлением, но он есть самое горделивое из них, ведь только люди могли создать себе Богов из собственных мечтаний и желаний…