Пепел над пропастью. Феномен Концентрационного мира нацистской Германии и его отражение в социокультурном пространстве Европы середины – второй полов

Б. Полевой имел в виду новую книгу, которую он начал писать сразу по итогам Нюрнбергского процесса в 1946–1947 годах, но по указанным причинам смог закончить ее только через два десятилетия, в 1967–1968 годах, а выпустить в свет – еще через год. Это книга «В конце концов. Нюрнбергские дневники», в подробностях, очень эмоционально описывавшая Нюрнбергский процесс, его фигурантов, а также два концентрационных лагеря – Дахау и Освенцим, – в которых побывал автор[110]. Б. Полевой в этой книге делает попытку понять психологию массового убийцы, причины геноцида, состояние узников, формы существования последних и методы их уничтожения. Книга, невзирая на некоторые незначительные ошибки[111], ценна очень многим, в частности тем, что в ней есть документальные свидетельства производства в концентрационных лагерях изделий из человеческой кожи и мыла из человеческого жира – факт, многими ставящийся до сих пор под сомнение. Таким образом, эти очерки и статьи о лагерях Треблинке, Майданеке, Собиборе и Освенциме, созданные не историками, а писателями, положили начало советской историографии Концентрационного мира.

В целом ключевой особенностью отечественной историографии данной темы прежде всего была ее чрезвычайная, по сравнению с историографией зарубежной, ограниченность по охвату проблемы и масштабу ее осмысления. Существенной причиной этого стала та политическая ситуация, которая определяла все стороны жизни общества во второй половине 1940-х – конце 1980-х годов. «О концлагерях скоро забыли. Помнить ни к чему: надо восстанавливать народное хозяйство… В газетах и журналах о концлагерях не упоминали, книги на эту тему не выходили. Кинематография тоже обходила стороной: война дала столько героического материала для сценариев – до концлагерей ли тут?»[112] – писал Д. Левинский.

Карта концлагерей и их филиалов, составленная по трофейным документам и показаниям свидетелей

Однако это не единственная причина. До середины 1950-х годов эта тема не могла существовать в пространстве советской науки еще и потому, что заключенные нацистских концлагерей (как погибшие, так и выжившие) считались изменниками Родины. После 1956 года, когда в результате ХХ съезда КПСС многие темы в науке и литературе стали открытыми, данная проблематика по-прежнему не привлекала внимания исследователей – не случайно вторым после очерка Гроссмана послевоенным произведением, посвященным судьбе узников нацистских концентрационных лагерей, стал не научный труд, а рассказ писателя М. Шолохова «Судьба человека», опубликованный в периодической печати в конце 1956 – начале 1957 года[113].

Прежде всего это происходило потому, что «сохранение памяти о Великой Отечественной войне было делом партии… делом государства, что ни в коей мере не исключало влияния инициативных групп, в частности союза ветеранов, хотя решающие шаги всегда предпринимались партийными и государственными инстанциями»[114]. Формируемая партией и идеологическими ориентирами историческая память требовала поставить в центр исследований не личные трагедии и индивидуальные судьбы участников войны и жертв нацизма, а общенациональный героизм и глобальную общенародную жертву, масштаб которой был таков, что рядом с ней оказывалась ничтожной личная история страдания. Кроме того, отсутствие интереса было связано с прежней инерцией, не говоря уже о том, что исследование данной проблемы неизбежно должно было затронуть тему коллаборационизма[115], поставить под вопрос постулат о массовом мужестве и героизме советских людей даже в нацистских лагерях и неизбежно коснуться еще ряда тем, которые в советской науке не могли существовать.

Именно поэтому наиболее значительные работы по генезису системы Концентрационного мира и ее особенностям начали появляться только в наше время. Наиболее значительный вклад в данную тему сделал историк, доктор исторических наук С. Аристов, чьи работы посвящены формированию системы нацистских концентрационных лагерей, ее функционированию, отчасти повседневной жизни в лагерях[116]. Ряд работ посвящен стратегиям выживания в женском концлагере Равенсбрюк[117]. В данных работах автор касается различных сторон жизни концентрационных лагерей, однако не углубляясь в феноменологию и анализ рассматриваемых явлений. Поэтому в контексте данной работы труды С. Аристова использовались автором прежде всего как собрание источников и указатель историографии, так как они написаны на основе масштабной источниковой базы, как отечественной, так и зарубежной. Работа, посвященная Равенсбрюку, особенно ценна тем, что ее вторая часть содержит интервью исследователя с выжившими узницами лагеря.