Первые бои добровольческой армии

Между тем старики станичники установили хороший надзор за «нижегородними», а в особенности за «нашими» пушками, которые солдаты охраняли еще по привычке. Но в одну темную ночь казаки-артиллеристы, отвлекая внимание полусонных часовых, взяли пушки в передки и прикатили их в казармы Гвардейского дивизиона. На следующий день солдатам было предложено распыляться, а офицерам – собраться у атамана полковника Филимонова.

Так образовался 1 ноября 1917 года первый офицерский отряд, просуществовавший всего две недели. Пушки были наши, но не надолго. Почему-то отряд был расформирован, и на короткое время настала полная неопределенность положения.

Между тем на улицах города начинались митинги, в которых приняли участие нераспылившиеся еще солдаты; заметно выросло число штатских в защитных френчах, которые то и дело организовывали митинги, поднимались на возвышения над толпой, кричали, потрясали кулаками. Стали оскорблять офицеров, а поэтому одному в форме ходить становилось опасным. Так заканчивалась спокойная и довольная жизнь в кубанской столице. Красная улица посерела, на прогулках корзо не было больше живости. Опустели магазины, рестораны. Работали лишь две «Чашки чаю», театр и Войсковое Собрание, где офицер мог получить за 1 рубль одно блюдо: суп, жаркое, сладкое или бутылку вина. Больше двух блюд на обед или на ужин позволить себе было нельзя. Иногда устраивались еще балы в институте, куда мы неизменно ходили втроем, нанимая каждый своего извозчика, дожидавшегося затем конца бала. Чаще отсиживались у знакомых или ухаживали до поздних часов. В это время появились и первые женщины-прапорщики: Таня и Оля. Первая – небольшая, полненькая, живая брюнетка, а вторая – крупная и спокойная блондинка. Обе притягивали к себе взгляды мужчин и женщин. Офицеров они аккуратно отшивали, а с барышнями охотно разговаривали и прогуливались по корзо. Большинство из нас чувствовало неловкость, разговаривая с ними, но когда мы их лучше узнали, то почувствовали к ним уважение. Мы вскоре оценили этих офицеров, окончивших Александровское военное училище и пробравшихся сюда после уличных боев, так трагически окончившихся в Москве. Они обе были так не похожи друг на друга по внешности, да и судьба их скоро разделила навсегда.

Обычно мы держались втроем: кавказец-мусульманин, поляк-католик и москвич, православный. Еще больше жались друг к другу, когда остались без дела, под угрозой надвигавшихся событий.

Стась, влекомый мечтаниями, не встречал с нами Новый год в гостеприимной казачьей семье. Повеселились там так, что по дороге домой мы с Петей поссорились, так как он выражал желание пострелять в воздух, а мне хотелось идти спать. После этого долго не разговаривали.

Как я упомянул, еще в начале ноября мы были вызваны к атаману, который, ввиду тревожного положения в его столице, предложил нам вступить в формируемый им офицерский отряд, в целях самообороны. Но как только солдаты поразъехались и наступило кажущееся спокойствие в городе, нас распустили по домам с предложением брать имеющиеся «вакансии» и ехать на фронт. Мало кто решился на это, так как обстановка стала невыносимой и нужно было чего-то ждать. Мы решили не разлучаться и редко выходили вечером, в особенности в одиночку.

И вот однажды пришло письмо из Москвы от той девушки-героя, которая отдала свою жизнь за страдавшую Родину, но не в качестве офицера, а сестрой в свои неполные 16 лет. В своем трагическом письме она описывала уличные бои в Москве, когда вспыхнула Октябрьская коммунистическая революция. Это она у Никитских ворот в белой косынке перевязывала раненых, крестила умирающих и бодрила юношей под градом пуль восставших красных, которыми на «той стороне» командовал ее брат. Когда-то, будучи вольноопределяющимся и попав затем в Школу прапорщиков в Москве, он был узнан лично знавшим всю его семью генералом Оболенским у Бим-Бома и за ношение штатского костюма отправлен с маршевой ротой на фронт. А через полгода вернулся в Москву солдатским депутатом.