Первые бои добровольческой армии

Я не принадлежал к их числу, но тоже, наверное, попался бы, не пользуйся личным расположением пожилой сестры: получив распоряжение скрыть от раненых «во избежание паники» предстоящее вторжение красногвардейцев, она не послушалась и всех, кто мог ходить, потихоньку выпроваживала из лазарета, а тяжело раненных укрывала по знакомым. Не менее трех десятков обязано ей спасением. Меня она привела к себе, помогла переодеться в свое и вывела в потемках на улицу, по которой спускался к Аксаю санный обоз. При очередной заминке спросила:

– Вы куда?

– А кто ж его знает, кажись, в Старочеркасскую.

– Мальчонку подвезете? Без вещей…

– Пущай садится, жалко, что ли…

Широко перекрестив на прощанье, сказала:

– Племянник у нас такой был, тоже отчаянный!

Старушка меня явно переоценивала. Ну и пусть, к чему ее разуверять? Я и сам мнил себя героем, пока не попал в «самделишное» сражение, в котором вспомнил еврея, как он из окопов немцам кричал: «Что вы делаете?! С ума сошли? Здесь же живые люди!!!» Признаюсь, этот анекдот казался мне уже менее смешным. Моя воинственность осталась вместе с детством под материнским «Бехштейном», где воевать с оловянными солдатиками было куда проще, а главное, безопаснее…

За весь путь возница только раз открыл рот:

– Курево какое есть, что ли?

Я протянул кисет с махоркой, чудом сохранившийся в кармане шинели.

Возница закурил и молча сунул кисет за пазуху.

На месте я узнал, что «в Ольгинской, говорят, генеральский отряд какой-то остановился». «Генеральский отряд» был занят переправой через Дон по тонкому льду и, на мое счастье, не торопился. Когда я его настиг, меня с подвязанной рукой сразу забрали в обоз и, что было очень кстати, сначала накормили, а потом уж сделали перевязку. На попечении лекарей пришлось проделать часть первой половины Ледяного похода и всю вторую; донская рана заживала на славу, зато екатеринодарская контузия до сих пор о себе напоминает.

Приказом по армии учащуюся молодежь сразу произвели в «походные юнкера», что вызвало безудержное ликование с криками «Ура!». Один кадет от радости целую сажень на руках прошел. Радость нужно объяснить: «походный юнкер» открывал путь к офицерскому производству, каковое и получили уцелевшие подростки за участие в боях наравне с настоящими юнкерами. Таким образом, и я стал прапорщиком, чем, разумеется, гордился больше всего.

Но одно дело блистать единственной офицерской звездочкой в начале жизни, и другое – в конце ее, среди самодовольных полковников в штатском. Один из них даже припомнил, что «курица не птица, прапорщик не офицер». Пришлось огрызнуться: «Стать прапорщиком в шестнадцать лет труднее, чем в шестьдесят пять полковником». Я пощадил шутника и не добавил «эмигрантского самопроизводства». «Полковник» оценил мое великодушие и больше не приставал.

Совсем иначе отнесся к моему чину К.Е. Аренсбургер (Аренский), известный публицист. Узнав, после нашего многолетнего знакомства, что я прапорщик, Константин Евгеньевич взволновался. «Что ж вы это так долго скрывали?! – писал он. – За сорок лет я встретил в эмиграции первого прапорщика; ведь вас показывать надо, сколько денег заработать можно было!»

Но, несмотря на все это и даже хранящиеся для чего-то документы, я не уверен в законности моего офицерского звания; чин прапорщика был упразднен при Императоре Александре III и восстановлен только во время Первой мировой войны, под конец которой, из-за сильной убыли офицерского состава, прапорщики нередко командовали на фронте ротами. Я же никогда никем не командовал, если не считать домашнее зверье. Да и оно, кажется, мною командовало больше, чем я им.

Иванов[40]По следам памяти[41]

А время становилось все тревожнее. На верхах творилось нечто явно неладное – государственная власть уходила в небытие. Анархия, умело раздуваемая субсидированными Германией большевиками, торжествовала. В самом Новочеркасске, городе учащихся и чиновников, было еще спокойно, но против Дона и его атамана уже были оскалены зубы – и не только большевизанствующей черни, но и незадачливых импотентов власти, пытавшихся еще изображать правительство России.

Не помню, по чьей инициативе стала организовываться студенческая боевая дружина, в которую я сразу и записался. Хорошо помню, как мы, несколько студентов, носились по институту и, волнуясь, требовали его закрытия…

На наш лозунг: «Все на фронт!» – отклик был слабый. Большинству студентов, приехавших с институтом из Варшавы, наши порывы были чужды и даже враждебны. Дружина составилась преимущественно из землемеров. Были в ней и политехники, и воспитанники Учительского института. Обучение строю, стрельбе и пулеметному делу мы проходили в Военном училище. Там же мы получили и обмундирование, конечно, не новое, а рабочее. Только юнкерские погоны обшили белой материей и снабдили надписью «С. Д.». Винтовки дали японские.