Первые бои добровольческой армии

Вскоре нас погрузили в вагоны и отправили на фронт. Но так только говорилось, а на самом деле никакого фронта еще не было, как не было и сколько-нибудь регулярных войск, ни на одной стороне. Без оперативных заданий, даже без разведки, лихой есаул повел нас по железной дороге на поиски врага. Наш короткий состав представлял собой типичный шедевр Гражданской войны: перед паровозом платформа с защитными мешками, старыми, дырявыми, при каждом толчке терявшими песок, и двумя трехдюймовыми орудиями, направленными вперед и направо. За паровозом несколько вагонов, один из них санитарный. Почти никакой связи с тылом, разбирай сзади рельсы – кто хочет! А желающие были.

Троих поймали возле какой-то станции. Один из них был местным. После короткого допроса их повели за большой стог на расстрел. Один вел себя безропотно, местный рыдал, припадствовал, хватался за сапоги, чтобы поцеловать. Его волокли. Третий – пленный мадьяр в форме австрийского унтер-офицера.

Во время Первой мировой войны мадьяры по своему значению соответствовали нашим казакам: их боялись. А почему – мы поняли после расстрела пленного, которого разглядывали с тем большим интересом, что мадьяры в плен сдавались редко. Коммунистом унтер, конечно, не был, а, помогая советской власти, просто продолжал войну против России. Мы относились к нему по-русски, как к бывшему врагу, а потому даже скорее сочувственно, чем беззлобно. Его вид и поведение немало этому способствовали. Крупный, квадратный, смуглый красавец с замечательным цветом лица, он и на смерть шел четким военным шагом, с едва приметной улыбкой. Ни тени наигрыша, рисовки мы не заметили. Все было в нем просто и безыскусно. Хоть с трудом, но можно все-таки объяснить такое самообладание силой воли. Но как этот человек умудрился до последнего момента полностью сохранить свой замечательный румянец, я понять до сих не могу…

Не эти, так другие шпионы свое дело делали и сделали: нам устроили западню и случайно не перебили всех. У станицы Должанской, окопавшись, нас поджидали латышские стрелки. О них стоит сказать несколько слов. Полки латышских стрелков были гордостью императорской армии и вполне заслуженно пользовались славой одних из лучших частей по дисциплине и боеспособности. Помимо всех качеств, они были еще и снайперами. Революционные беспорядки девятьсот пятого года увлекли и латышей, но их восстание было направлено против господства немецких баронов, что русским правительством принято во внимание не было. Напротив, для усмирения края был послан карательный корпус под командованием генерала немецкого происхождения. Каратели прошлись по латышским хуторам огнем и мечом и натворили много бед, совершенно переменивших настроение до той поры вполне лояльного к России населения. Этим немедленно воспользовались революционеры, привлекшие в свои ряды наиболее ожесточенных латышей и за двенадцать лет успевшие превратить их в последовательных и непримиримых врагов национальной России и ее защитников.

Их было не так много, как казалось, но достаточно, чтобы привлечь на сторону советской власти латышских стрелков и повсеместно укрепить отделы Чрезвычайки. Деятельность чекистов особенно бросалась в глаза и запомнилась, а поэтому неудивительно, что многие из оставшихся в живых свидетелей революции до сих пор настаивают на том, что «все латыши были чекистами». Эта жестокая клевета порочит память латышей – добровольцев Белых армий, – кровью искупавших позор русских офицеров, служивших в Красной армии. На полях Гражданской войны и в чекистских застенках российских патриотов латышского происхождения погибло не меньше, а больше тех латышей, что их убивали. Но эти герои остались в тени истории; преступники героев всегда заслоняют, такова уж история нашей истории…

Худшие предчувствия, появившиеся в Новочеркасске, полностью оправдались в первом же столкновении с красными. Латышам не требовалось больших усилий, чтобы справиться с нами: их было в несколько раз больше, они нас ждали, и они были настоящими солдатами, в то время как мы больше походили на слабосильную команду.

Нашим недостаткам сопутствовали неудачи. Так, например, единственный пулемет, да и тот паршивый – Гочкиса, с самого начала испортили, попав пулей в дуло! (Этот фантастический случай я мог бы подтвердить под присягой.) Пока прислуга соображала, что дальше делать, ее перебили. Поубивали всех полевых сестер, пытавшихся перевязывать раненых. Этих тихих подвижниц Белого движения, принятых под омофор Богородицы, следует почитать особо…

В память осколками врезались на черной пашне или белой пороше разметанные маленькие тела в больших сапогах. И через шестьдесят лет сгибаются колени для земного поклона перед величием скромности, с какой русские гимназистки, еще не начавшие жить, вернули родившей их земле все, что им было отпущено для радостей, а может быть, и счастья…

Когда меня ранили, я не сразу сообразил – что случилось. И даже оглянулся, узнать, кто, и зачем, и чем меня ударил по руке. Рука повисла. Пришлось оставить винтовку. Атос лежал в десяти шагах.