Первые леди Рима

В 326 году, через два года с начала его правления в качестве единоличного императора, Константин нанес один из редких визитов в Рим, чтобы отпраздновать свою виценналиа — двадцатилетнюю годовщину провозглашения императором после смерти в 306 году его отца, Констанция. В том же году он представил свои реформы закона о браке с их суровыми наказаниями за сексуальные оскорбления. Драконовские моральные постулаты Константина не добавили любви к нему среди определенной части римских горожан, уже ущемленных планами обрести «новый Рим» в виде блистающего, грандиозного нового города Константинополя. Украшение Константинополя, который вырастал над узким проливом, разделяющим Европу и Азию, на месте старого города Византия и современного Стамбула, в конечном итоге происходило за счет художественного наследия дохристианского Рима, которое обильно вывозилось в новую столицу, чтобы заполнить ее пустующие площади.

Константин во время своей виценналиа добился лишь роста враждебности римских традиционалистов, решив не подниматься по ступеням Капитолийского храма Юпитера для приношения обычной императорской жертвы главным римским богам. Он впервые столь явно пренебрег старым римским религиозным пантеоном.[846]

326 год стал аннус хоррибилис (ужасный год) для Константина также и на домашнем фронте. Странная смерть старшего сына Криспа и жены Фаусты бросила тень на его царствование, а также дала пищу для клеветы на него антихристианских авторов в последующие годы, когда в свои обвинения в грязной игре они впутали также и Елену. Родившийся в результате союза Константина с непонятной Минервиной, Крисп благополучно делал карьеру при дворе своего отца, он поднялся до младшего ранга Цезаря в 317 году, когда был еще подростком, и заслужил аплодисменты за руководство флотом, разбившим морские силы Лициния. В 321 или 322 году он женился на женщине, которую, по странному совпадению, также звали Еленой, и некоторые исследователи считают, что дворец в Трире был на деле их жилищем после свадьбы и что миф о Елене, возникший в Трире, просто перепутал двух женщин.

Несмотря на сомнительную законность, Криспа постоянно изображали на официальных монетах и восхваляли в литературе как талисман императора и его правую руку: «Служащий Богу, всеобщий царь и сын Бога, спаситель людей как их руководитель и союзник, отец и сын, все вместе… действительно одержал победу [над Лицинием]».[847]

Евсевий, биограф и самый горячий сторонник Константина, написал эти слова в 324 году или чуть позднее, сразу после упомянутой победы. Но в более позднем издании работы этот откровенный панегирик был вырезан, и больше о старшем сыне Константина упоминаний не делалось.[848] Весной или летом 326 года Крисп был убит, и его имя, как предполагает внезапное замалчивание Евсевия, стало предметом damnation memoriae. Последующие свидетельства о его смерти сумбурны и противоречат друг другу — но все сообщения сходятся на том, что за смертью мальчика стоял Константин, а один источник добавляет, что казнь имела место в Поле, на западном побережье нынешней Хорватии. Вскоре Фауста, жена Константина в течение почти двадцати лет, тоже была убита при отвратительных обстоятельствах — обваренная или удушенная до смерти в намеренно перегретой бане.[849]

О причинах, стоящих за этими жестокими убийствами, спорили многие века. Один из самых ранних сохранившихся рассказов, написанный в конце IV века, утверждает, что Крисп отверг сексуальные домогательства своей мачехи, и что мстительная Фауста обвинила его в изнасиловании, — эта версия позднее повторялась неоднократно. Согласно ей, после казни сына Константина терзали угрызения совести и, подстрекаемый разъяренной матерью Еленой, он приказал сварить Фаусту в бане. Хотя детали этой легенды варьируются, эта история об обольщении и предательстве явно давала много пищи для сплетен в IV и V веках — несмотря на то, что литературные сторонники Константина назвали ее клеветой. Но она несет в себе слишком много сходства с сюжетами греческих трагедий или с библейскими сценами (такими, как история попытки соблазнения Иосифа женой Потифара), чтобы мы могли принять ее за чистую монету.[850]