Песочные часы

54

Все, что осталось в сознании, это ощущение какого-то кошмара, все, что я мог внятно сформулировать — одно-единственное слово: БОЛЬШОЕ — прилагательное, которое располагалось рядом с чем-то невозможным, с каким-то понятием, не поддававшимся идентификации, но источавшим невообразимый ужас, а слово БОЛЬШОЕ, которое я сумел болезненным усилием сознания исторгнуть в поле разума, в поле артикуляции, чтобы в один миг уловить в этом стремительном полете понятий и картин, так похожем на сон, — это слово было вполне адекватным, располагалось вполне естественно и логично рядом с каким-то незнакомым понятием, согласуясь с ним по роду, числу и падежу, хотя само понятие все еще пребывало вне сферы понимаемого, вне желтого пятна сознания. То ужасное и ужасающее БОЛЬШОЕ давило на меня своим огромным и ужасным присутствием, а ужас был порождением бессилия моего духа и сознания добавить к этому прилагательному существительное, потому что тем самым, этим толкованием понятий, предмет моего кошмара стал бы более узнаваемым, ужас, возможно, приобрел бы человеческие очертания, или хотя бы форму ужаса ясного и определенного. Так, с этим нейтральным прилагательным (собственно говоря, без рода), расположившимся рядом с каким-то существительным, а, может быть, глаголом, мой страх, моя внутренняя дрожь превращались в кошмар наяву, и мне казалось, что, возможно, происходящее со мной — ничто иное, как продолжение внезапно прерванного сна: пока одна часть моего существа следовала повседневному (логичному) ходу мыслей, другая часть в то же время пребывала в глубоком сне, терзаемая кошмаром, от которого не могла пробудиться: фрагменты сна наяву, кошмара (откуда вынырнуло слово БОЛЬШОЕ), метались в моем сознании и в моем нутре, в мозге, в существе, где одновременно протекали два процесса, сон и бодрствование, кошмар и просветление, но между этими двумя процессами существовала непроницаемая стена, разорванная связь: все усилия моей бодрствующей личности были направлены на то, чтобы разгадать какое-нибудь слово, слышное по ту сторону стены, из другой, сонной части коры головного мозга, раз уж я не могу видеть, не могу слышать, что происходит в моем собственном существе сейчас, в данный момент: слово БОЛЬШОЕ было единственным артикулированным и уловимым, только если это не был всего лишь перевод, лишь суррогат некоего слова, некоего иного понятия, некоего иного состояния: то, что происходило по ту сторону сознания, происходило слишком быстро, картины менялись с невообразимой скоростью, а то, что там происходило, во тьме моего существа, картины, мелькавшие в коре моего мозга, были слишком ужасны, чтобы я мог хладнокровно анализировать, даже если бы я сумел их разгадать: все это происходило по ту сторону жизни, в глубоких пространствах мифа о смерти, в чудовищной долине потустороннего. Тот, другой, моя вторая сущность, это был я сам после своей смерти: мертвый Э. С. на встрече с живым Э. С. вышел из моего собственного сна и обрел тело, и поселился рядом с тем, живым.

*

Мое трусливое, разделенное надвое Я.

55