Песочные часы

Он шагнул с пятой, самой высокой ступеньки (не считая нулевой, которая еще небытие) вниз, под уклон, к четвертой от конца (не считая последней, той, что параллельна нулевой, потому и она уже — небытие).

Записки сумасшедшего (V)

63

Даже Спиноза (Tractatus theologico-politicus) сводит некоторые сверхъестественные явления и библейские чудеса к их позитивистской подоплеке. Не буду пускаться в углубленный анализ его заблуждений, хотя тот факт, что я по-прежнему считаю его одним из величайших, и мне близким, вводит меня в искушение проанализировать его ошибочные заключения. Но что я могу противопоставить его аргументам, если и он сам не выдвигает каких-либо убедительных доказательств своего тезиса! Нет лучшего доказательства, чем убеждение! Следовательно, когда он говорит, «это Божий промысел (Яхве явился Ною), это ничто иное, как преломление и отражение солнечных лучей, когда они проходят сквозь капельки воды (sic!), парящие в воздухе», тогда этому позитивистскому доводу я могу противопоставить только свое противоположное убеждение (оставаясь при этом по-прежнему в рамках позитивистского суждения): это ничто иное, как сон; или: это ничто иное, как то, чем оно и является, то есть слово и буква Яхве, лик Его!

Следовательно, чего ждать от какого-то доктора С., психиатра, или от родственников, которые не в состоянии понять даже те вещи, которые не окружены эхом нереального, и которые, будучи чудовищными, тем самым еще не вступают в область чудесного: наше дело пошло к черту! А когда я говорю «наше дело», я имею в виду ваши, наши, маленькие жизни. Потому что, если вы не верите в образ будущего, то, по крайней мере, вы могли бы поверить голым (позитивистским) фактам. А факты и газеты ясно указывают, что все пошло к дьяволу, и что еще до прихода Союзников за нами придут Всадники Апокалипсиса, если мы до тех пор не сдохнем. От голода, от отчаяния, от страха. Вы меня спрашиваете, как будут выглядеть эти мои пресловутые Всадники Апокалипсиса, чудовища, якобы порожденные моей головой? Хотя я угадываю иронию в вашем голосе, хотя читаю ваши мысли, отвечаю вам без иронии: это будут четыре красивых жандарма на белых конях, вооруженные карабинами и штыками. Осанистые, усатые провинциальные жандармы верхом на конях, с петушиными перьями на черных шляпах. Может быть, их будет не четыре, как в карточной колоде, а только два. И, может быть, их кони не будут белыми. Может быть, они вообще будут не на конях, а приедут на блестящих велосипедах или придут пешком. Но они придут, это точно. Они уже подкручивают свои усы и примыкают штыки к винтовкам. Я слышу ржание их коней. И слышу, как шелестят на ветру трепещущие перья на их черных шляпах.

64

Может быть, это мое письмо, это мое писание, будет выглядеть — оно уже начинает выглядеть в предчувствии первой зари, — как плод тщеславия, vanitas vanitatum. Разве уже сейчас мое письмо, моя жизнь вплоть до вчерашнего дня, не выглядят как тень тщеславия? Уже сейчас, когда все это прошло сквозь чистилище ночи, сквозь пургаторий тьмы, сквозь катализатор вечности, на котором остаются только кристаллы чистой экзистенции, только твердые кристаллы бытия (квинтэссенция). Все прочее сотрет ночь, а мое письмо останется неотправленным, уже на заре моя рукопись станет мертвой рукописью в мертвом море времени, распавшимся папирусом в гнилом болоте Паннонского моря или документом в вакуумном ларце из зеленого хрусталя, ключ от которого брошен в воду, в болото, документом, замурованным в темных опорах ночи, в ветхих основаниях бытия, свидетельством для какого-то далекого будущего — posthumus.^[43]

65