Петербург. Тени прошлого

Ленинградцам еще повезло: в провинции во многих городах карточная система была введена за год до этого, а то и раньше [Карнаухов 2007][904]. Но в Ленинграде карточки больше, чем где-либо, воспринимались как оскорбление достоинства. В январе 1990 года газета «Вечерний Ленинград» сообщала, что сотрудник Русского музея, случайно забывший паспорт в день введения нового правила, не смог уговорить продавцов обслужить его на основании рабочего пропуска. «Где здесь написано, что Русский музей в Ленинграде?» – принялись допытываться они [Марконя 1990]. Эта история со всей очевидностью продемонстрировала столкновение городской идентичности с глухой к нуждам города бюрократией.

Ограничения становились все жестче: в июне 1990 года алкоголь и сахар стали продаваться только по талонам, а 1 декабря того же года к списку продуктов, отпускаемых по талонам, добавились колбаса, масло, яйца, мука и макароны. Разговоры о росте цен, сокращение поставок и увеличение потока людей, приезжавших в город за продуктами, подогревали ажиотажный спрос. Начались организованные набеги на колхозные поля вокруг Ленинграда. Если во многих городах дефицит продуктов компенсировался за счет выращивания овощей и фруктов на дачных участках, ленинградская традиция использовать дачи в основном как места отдыха означала, что горожане были плохо подготовлены к борьбе с дефицитом. В целом проблемы помогала решать работа. У институтов была возможность посылать студентов за овощами с овощебазы или организовывать массовые поставки дефицитных продуктов [Карнаухов 2007]. «Сливки» ленинградского общества разделили судьбу с народом. Когда Союз композиторов организовал поставки спагетти (sic! Это звучало элегантнее, чем «лапша» или «макароны»), на разгрузку ящиков собрались лучшие голоса города: басы стояли наверху, тенора – внизу (как в хоре, только наоборот). Когда прибыла партия телячьей печенки, эти тонкие натуры самостоятельно разрубили ее на порции[905]. У тех, кто не имел доступа к подобным мероприятиям, дела, естественно, обстояли куда хуже. В марте 1990 года в Ленинграде насчитывалось более 150 000 семей, живших за чертой бедности [Кокосов 1990].

Как неизбежный результат введения талонов возросла ценность неформальных рыночных отношений. С учетом того, что некоторые формы частной торговли не были запрещены законом, серую экономику было почти невозможно регулировать[906]. В обиход вошел «натуральный обмен». Главным товарным эквивалентом служила водка (иногда ее в шутку называли «жидкой валютой»). Большинство рабочих ожидало, что им заплатят (полностью или частично) именно водкой[907]. В ходе демократизации чиновники, обладавшие «продовольственной властью», приобретали электоральный капитал. В одном учебном заведении победителем выборов на пост ректора стал человек, сумевший заполучить для сотрудников дополнительный запас мяса[908].

В большом дефиците оказались и товары народного потребления, в частности сигареты: для покупателей с деньгами в свободной продаже имелись сигареты «Мальборо» по 25 рублей за пачку (примерно четверть тогдашней средней зарплаты), в противном же случае за куревом нужно было выстаивать многочасовые очереди. Обычные советские сигареты продавались на черном рынке по цене в десять раз дороже государственной. Основной причиной нехватки сигарет было падение государственного производства, но дефициту способствовала и активная торговля «налево». В сентябре 1990 года газета местной милиции сообщала о случаях, когда продавцы и директора магазинов прятали для продажи на сторону тысячи блоков сигарет [Штомпель 1990].

Если «спекуляция» неизменно раздражала покупателей, общий политический оптимизм показывал, что к дефициту поначалу относились с некоторым пониманием. В ироничной статье об очередях, опубликованной в марте 1991 года., приводились якобы научные комментарии социолога (об очередях как виде досуга), врача (о «синдроме очереди») и т. д. [Данциг 1991]. К тому же люди проявили способность мыслить гибко. Когда кризис ударил по городским предприятиям, администрации заводов начали импровизировать, меняя металл на сахар, а телевизоры – на мясо [Лебедев 1991][909].