Петербург. Тени прошлого

Однако трудная зима 1991-1992-го, когда дефицит стал повсеместным, приглушила оптимизм. Новогодний опрос в одной из местных газет отражает общее невеселое настроение. «Ничего радостного сейчас нет. Ходишь по магазинам – нам плакать хочется. Колбасу уже три месяца не отоварить. Мяса нет, яиц нет – что же хорошего?» Один мужчина вынужден был ограничиться покупкой для праздничного стола нескольких банок «Завтрака туриста». Далеко не все могли себе позволить традиционное шампанское[910]. Даже оптимистичные реакции звучали слишком бодро. Пенсионерка Ольга Сергеевна сообщала 4 января, что «за хлебом всего минут десять пришлось стоять, а раньше по нескольку часов выстаивали». Обнищание людей усугубилось с либерализацией цен. В августе 1991 года килограмм мяса стоил 35 рублей, а пакет печенья – 22 рубля. К началу января 1992 года килограмм творога даже в государственных магазинах стоил 40 рублей (почти половину средней зарплаты) и из продукта базового рациона превратился в лакомство[911].

По печальной исторической иронии продовольственный кризис совпал с пятидесятой годовщиной самой страшной блокадной зимы. Степень нехватки продуктов и прочих товаров в эти два периода сравнивать, конечно, нельзя, но жить стало тяжелее, чем в предыдущие десятилетия. Некоторые прожили едва ли не весь этот период на одном чае с хлебом[912]. Вскоре цены начали расти еще стремительнее. К середине 1992 года говядина стоила уже 85–90 руб. за килограмм, сыр – 100–160 руб., масло – 170–180 руб., сахар – 60–70. Месячная зарплата врача равнялась ровно 7 килограммам говядины на рынке. Бензин по свободным ценам стоил 6–7 руб. за литр [Тачаев 1992]. В августе 1992 года были введены субсидии на детскую одежду, но для покупки большинства вещей приходилось рассчитывать исключительно на собственные средства[913]. Такая ситуация сохранялась еще несколько лет. В январе 1995 года в газете «Невское время» сообщалось, что продукты питания в последнее время подорожали почти на 50 %, а магазины, где еще продавали по старым ценам, осаждали очереди. Зарплаты по-прежнему не поспевали за ростом цен [Тачаев 1995].

Крайняя ситуация привела к пересмотру традиционного советского отношения к волонтерской работе как буржуазной и подрывной деятельности. Начиная с 1989 года благотворительные организации – такие, как «Ленинград», – начали организовывать столовые для тех, кому приходилось особенно тяжело, особенно пенсионеров. Кроме того, иностранные организации раздавали «гуманитарную помощь»[914]. Отношение к последней, правда, было противоречивым – не только из-за жалоб на несправедливое и непрозрачное распределение, но и из-за слухов, будто в качестве помощи иностранцы шлют просроченные и некачественные продукты, например «собачью колбасу»[915]. В любом случае принимать подачки, особенно от немцев, считалось оскорбительным.

Когда цены в государственных магазинах вышли из-под контроля, уличная торговля, которая уже в конце 1980-х росла стремительными темпами, приобрела эпические масштабы. Торговцы устанавливали скамейки на тротуаре, держали товары в руках или пристраивали пару импортных баночек где-нибудь на наборе; открытые пространства, особенно вокруг станций метро, заполонили ларьки; целые районы города превратились в блошиные рынки (толкучки):

Вот у нас на Бухарестской, там такой это – палатки, палатки продуктовые. Всё чё-то сметают, цены какие-то непонятные. В общем, иду сегодня, думаю: «Надо бы бутылку масла, что ли, растительного купить». Ну, и чего-то прохожу мимо, да, думаю: «Господи, что, масла что ли, не будет, да куплю я его – завтра куплю или послезавтра». И буквально вот через день, на следующий день, это растительное масло стоит столько, что я понимаю, что я уже купить не могу![916]