Петербург. Тени прошлого

Однако с середины 1960-х Тихвин стал превращаться в промышленный город. С появлением здесь филиала Кировского тракторного завода население за несколько лет увеличилось втрое (в 1975 году оно превышало 48 000 человек)[1394]. Почти половину населения составляли комсомольцы, приехавшие вместе с заводом. «Город – это завод, а завод – это город», – говорилось в фоторепортаже 1980 года[1395]. В то время как старые памятники свидетельствовали о влиянии Новгорода, новые прославляли Ленинград: важный комплекс военных мемориалов посвящен памяти тех, кто был эвакуирован из города и погиб под Тихвином. Собственных боевых почестей городу пришлось ждать дольше: лишь в 1974 году Тихвин был награжден орденом Великой Отечественной войны I степени[1396].

Для некоторых населенных пунктов Ленинградской области фраза: «Город – это завод» – имела буквальный смысл. В Колпине, расположенном на юго-восточных рубежах Петербурга, главную роль играли основанные в 1722 году Ижорские заводы – одно из крупнейших машиностроительных предприятий России. По характеру этот населенный пункт был чем-то средним между провинциальным городком и отдаленным пригородом; обладая собственной исторической застройкой и самобытной атмосферой, в плане хозяйственного обеспечения он полностью зависел от города вплоть до XXI века[1397]. Бокситогорск (основанный в 1929 году как горно-обогатительный поселок) являл собой продукт индустриального развития другой эпохи. Получив статус города в 1950 году, он исторически принадлежал к категории городских поселений и обладал рядом отличительных черт.

Хотя многие «поселения» были моногородами, они являлись не только продуктами индустриализации, но и результатами сельскохозяйственных реформ эпохи Хрущева и Брежнева, когда людей переселяли из «бесперспективных деревень» в областные центры[1398]. Однако то, что российские географы назвали рурбанизацией – внедрение городских ценностей в сельской местности [Нефедова 2001: 383], – не было подкреплено улучшением инфраструктуры. Отсутствовали элементарные санитарные условия, случались перебои с электричеством. Из-за этого люди все сильнее стремились перебираться с окраин региона в центр – процесс, ускорившийся (как и в Европе в то время) в силу модернизации деревень, по мере того как телевидение и промышленная продукция демонстировали, что на самом деле может предложить человеку большой мир.

Летние гости

Приобрести сезонное жилье за городом было намного проще, чем переехать в город, и со временем этот процесс только упростился. В 1940-е и 1950-е возможность иметь постоянный загородный дом была особой привилегией, предоставляемой исключительно высокопоставленным лицам. Курорты Финского залива, такие как Зеленогорск (Терийооки), Репино (Куоккала) и Комарове (Келломяки), были анклавами казенных (государственных) дач, предоставлявшихся по указанию сверху партийным и городским чиновникам, членам Академии наук и «творческих союзов» (Союза писателей, архитекторов и т. д.) и другим важным для местной иерархии фигурам. Люди поскромнее могли арендовать домик у кого-то из городских шишек, а чаще у местного жителя, желавшего немного заработать летом (см. [Ловелл 2008])[1399].

Ситуация изменилась в 1960-1970-е, когда началось масштабное движение по созданию «садоводческих товарществ» – инициатива, возникшая в конце 1940-х годов[1400]. Это были небольшие участки (чаще всего шесть соток, то есть 0,06 гектара)[1401]. Участки предназначались в первую очередь для выращивания овощей, но на них можно было строить дома, хотя и строго контролируемых размеров. По ленинградским правилам максимально допустимые размеры подобных построек ограничивались площадью в 25 кв. м (с неотапливаемым чердаком и верандой) и высотой не более 6,5 м[1402]. Ограничения были введены для того, чтобы эти садоводства не сделались постоянными местами проживания; этим же объяснялся запрет на отопление и утепление домиков для зимнего использования.

Несмотря на все препятствия, количество загородных домов стремительно росло. Число членов садоводств в Российской Федерации увеличилось с 40 000 в 1950 году до 3 000 000 в 1970-м и 8 500 000 к 1990 году [Нефедова 2001: 385]. К 1990 году почти у четверти семей в Санкт-Петербурге были огороды (менее 10 % этого числа имели еще и дачу) [Там же: 387]. Некоторые относились к садоводствам с презрением. Например, географ Б. Родман называл их «трущобными сверхгородами» (цит. по: [Нефедова 2001:386]). Ленинградцы старшего поколения вообще не считали их дачами. Согласно Н. Слепаковой, типичная картина представляла собой «…домик малый / С обшарпанным крыльцом / И садик захудалый / С костлявым деревцом» [Слепакова 2012: 247].