Петербург. Тени прошлого

Если подробно рассматривать, как менялось то или иное место по мере ухода социализма, учитывая и конкретные, и более абстрактные факторы, возникает вопрос об общем культурном контексте. Как утверждает искусствовед и историк культуры С. Савицкий, трактовка «русскости» в целом, как правило, заканчивается воспеванием (или уничижением) «этнографической экзотики». Региональный взгляд ценен не потому, что одна форма партикуляризма заменяется другой, а потому, что он позволяет понять, насколько хаотично-разнообразной была и остается современная русская культура[1595]. Точно так же, сталкиваясь с колоссальным разнообразием жизни в одном месте, нельзя не задаться важным вопросом о значимости слов «постсоветский», «постсоциалистический» и, конечно же, «советский» в их общем, определяющем смысле. Ленинград и его жители были и «типичными» для окружающей их культуры, и «нетипичными» – и в этом, как ни парадоксально, состояла их типичность. Обрести индивидуальность означало бросить определенный вызов жестким нормам советской культуры – но в послесталинскую эпоху эти нормы и предписывали именно индивидуализацию. В сценарии чрезвычайно популярной кинокомедии Э. Рязанова и Э. Брагинского «Ирония судьбы» (1976) говорится:

В былые времена, когда человек попадал в какой-нибудь в незнакомый город, он чувствовал себя одиноким и потерянным. Вокруг все было чужое: иные дома, иные улицы, иная жизнь.

Зато теперь совсем другое дело. Человек попадает в любой незнакомый город, но чувствует себя в нем, как дома: такие же дома, такие же улицы, такая же жизнь. Здания давно уже не строят по индивидуальным проектам, а только по типовым. <…>

Теперь во всех городах возводят типовой кинотеатр «Космос», где можно посмотреть типовой художественный фильм.

Названия улиц тоже не отличается разнообразием. В каком городе нет Первой Загородной, Второй Пролетарской, Третьей Фабричной… Первая Парковая улица, Вторая Садовая, Третья улица Строителей… Красиво, не правда ли? [Брагинский, Рязанов 1979: 19]

Ирония в фильме была присуща не только судьбе. При этом сарказм Рязанова и Брагинского смягчался тем, что в «Иронии судьбы» стандартизация была двигателем романтики. Только благодаря тому, что одна советская улица была как две капли воды похожа на другую, не важно, в каком городе, московскому герою удалось встретиться с ленинградской героиней, войдя в ее квартиру (с тем же номером, в доме на улице с тем же названием) и думая, будто пришел к себе домой. Фильм как бы демонстрировал, что индивидуальность может возникнуть не вопреки, а в результате стандартизации.

В ретроспекции советская квартира иногда воспринимается как унылая коробка, серийный объект. Социолог Л. Гудков даже приписывает влиянию подобных жилищ распространение шаблонного мышления[1596]. Западные исследователи также склонны видеть эти пространства исключительно единообразными, и, как следствие, таким же представляется им советский (и в целом социалистический) город, с минимальной дифференциацией по районам и зонам и социально неоднородным населением, равномерно распределенным по всей территории[1597]. Однако простор для формирования индивидуального «я», моделируемый семейными связями, был достаточно широк. И в своем доме, и за его пределами – во дворах, на улицах, на работе, в кафе и театрах – люди также развивали в себе «ленинградские» традиции и ощущали себя их носителями. Хотя чувство гордости иногда выглядело сомнительным в части сознания своей исключительности, оно порождало уверенность в себе, необходимую для выживания[1598].