Петербург. Тени прошлого

Если крупные предприятия и были «городами в городе», или, как их часто называли, «городками»[601], это отнюдь не означало, что все они были компактно и удобно размещены в одном месте. Заводская территория всегда была в некотором смысле абстракцией, особенно после того, как при Г. В. Романове разные предприятия начали объединять в гигантские конгломераты (комбинаты). Такая политика имела смысл с точки зрения органов планирования, но не тех, кого могли внезапно перевести на другой объект «того же» завода на другом конце города[602]. Да и прежде жилье работнику порой давали в районах, удаленных от фабрики или завода. У гигантского объединения «Светлана» были общежития в нескольких совершенно разных районах[603]. Однако, несмотря на прозу жизни, в идеале завод был единицей, призванной удовлетворять любые нужды своих работников: обеспечивать их жильем, заботиться об их детях, оказывать медицинскую помощь, снабжать путевками в дома отдыха, а также гарантировать возможности для обучения и развлечений непосредственно по месту работы. На Кировском заводе даже служба в армии была частично подчинена рабочей жизни: новобранцы приносили присягу прямо на заводе[604].

Беда этой стратегии всеобщего обеспечения – как и любой системы просвещенного патернализма – была в том, что рабочие ждали от завода решения всех своих проблем. Предприятия вписались в традицию, согласно которой подданные ждут, что власть обязана их «кормить» (не только обеспечивать средствами к существованию, но и оказывать материальную поддержку в целом)[605]. Обманутые ожидания вели к разочарованию и гневу – эмоции, которыми полны мемуары Гончукова[606].

Далеко не все описывали подобные чувства на бумаге или так остро ощущали, что их эксплуатируют. Однако некоторое недовольство, особенно размером зарплат, было обычным делом. Бывший заводской рабочий, родившийся в 1940-е, вспоминает:

Никита Сергеевич сказал: «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме!» Всё, Никита Сергеевич ушел, все забыли. Ну, Брежнев дал немножко людям пожить, сам пожил [посмеивается] и людям дал. Ну, расслабили, конечно. Вот, единственное, вот, минус соц… как говорится, соцгосударства, или как сказать? Что – кто хотел хорошо заработать, ему не давали. Вот лично мне, меня вот это… я вот работал, да. «Что ты на 10–15 рублей больше получишь, а больше будешь работать?» <…> Мастер мне наряды закрывать, всегда ругался со мной. <…> Что я хочу заработать, деньги-то нужны, вот. Берешь работу, выполняешь. Он говорит: «Нельзя. Вот такую сумму можно закрыть, дальше оставляй до следующего месяца». Я говорю: «Нет уж, я заработал, давай мне». Вот у меня ребята говорят: «Ну и что, ну на 10–15 рублей ты больше, как бы, получишь, а нервов потреплешь себе больше». В этом вопросе, вот, я вот всегда ругался. А сейчас – пожалуйста, работай! Сейчас в этом вопросе нормально, если захочешь работать, ты заработаешь. А в то время предел заработной платы – всё вот… нельзя вот больше ста шестидесяти. Было такие моменты пошли. Вот сто шестьдесят – всё, предел. Больше тебе не… ну, не закроют. <…> Он должен, мастер, уложиться в фонд заработной платы, которую ему выделили деньги на этот месяц – он должен уложиться, распределить[607].

160 рублей по тем временам довольно приличная зарплата. Но и расходы в городе масштаба Ленинграда были немалыми. Все, кто в советские годы работал на заводах, даже на ведущих, помнят, что чувствовали себя одинаково ущемленными[608]. Люди делали все, что могли, чтобы получить премию, начисление которой зависело от непосредственного начальника.