Письма о русском экзистенциализме

Диалогизм Бахтина – он же вторая фаза бахтинского экзистенциализма. Первая – начала 1920-х гг. – понятно, это философия ответственного поступка, для которой «действительно быть в жизни – значит поступать», являть свое «не – алиби» в бытии[213]. Развивая свою философскую «идею», Бахтин в конце 1920-х приходит к убеждению: «Быть – значит общаться диалогически»[214]. Философский диалог в истории мысли ХХ в. представлен рядом разновидностей – версиями М. Бубера, Ф. Розенцвейга, Ф. Эбнера и др.[215] Есть зачатки диалога и у наших религиозных философов, – например, у Флоренского в «Столпе…», у Вяч. Иванова (статья «Ты еси»), конечно, у Бердяева, вдохновлявшегося интуициями «Я и Ты» Бубера (см. бердяевскую книгу «Я и мир объектов»). Диалог все они считали событием религиозного порядка: углубленное общение двух субъектов представлялось им той средой, в которой может объявиться Бог. Условие этого – некое богоподобие личности; так, Иванов толковал положение «Ты еси»[216] как «в тебе божество». У Бахтина диалог, напротив, совершенно секулярен. Но он – в бахтинском учении высшая реальность: это царство свободных духов, светский эквивалент христианского рая, – а потому, как и вся бахтинская «прозаика», концепция диалога может показаться мистичной. Во всяком случае, именно в диалоге раскрывается глубина человека, – причем раскрывается, как настаивает Бахтин, «до конца».

Однако что можно сказать о человеке как участнике диалога? Он еще более призрачен, чем «автор» и «герой» преддиалогической «архитектонической эстетики» Бахтина. Диалогический человек – идеолог и душа самосознающая (как не вспомнить здесь антропософа Андрея Белого?), – говоря иначе, он – воплощенное «мировоззрение», некая «идея». Эта «идея» овладевает глубиной личности, делается ее «интимнейшим переживанием»[217]. Однако чтобы «идея» субъекта могла актуализироваться – стала экзистенцией, – а, согласно Бахтину, актуализируется она в высказанном слове, – субъекту – идеологу необходим другой субъект с его собственной «идеей». Между этими двумя завязывается диалог – «противостояние человека человеку», «я» и «другого»»[218]. Таковы бесчисленные разговоры в романах Достоевского, – прежде всего разговоры на «последние темы» «русских мальчиков». Бахтинский диалог – это искомое мыслителем «бытие – событие», участники которого сохраняют в нем свободу: «общение», по причинам нравственного порядка, исключает для каждого «завершение», «овеществление» партнера. Диалогизм – это вершина бахтинского экзистенциализма. Соответствующий жизненный опыт Бахтин приобрел в своем дружеском философском кружке: темы рефератов (напр., «трансцендентальная эстетика Канта») выводили этих умствующих юношей в область «последних вопросов». Понятно, что диалогический человек не нуждается не только в теле, но и в душе: это чистый дух в бахтинском значении мировоззрения. Дискуссия ли такой диалог, симпозиум или научный семинар? Для молодого Бахтина именно интеллектуальное общение с друзьями было подлинной жизнью. Вот как он признаётся в этом, прячась вместе с членами кружка за «героями Достоевского»: «Всем ведущим героям Достоевского дано «горняя мудрствовати и горних искати», в каждом из них «мысль великая и неразрешенная», всем им прежде всего «надобно мысль разрешить». И в этом – то разрешении мысли (идеи) вся их подлинная жизнь и собственная незавершенность»[219]. Природа «идеи» диалогична, и здесь одно из важнейших нововведений Бахтина: для формирования и развития, явления в слове и продуцирования дальнейших идей ей нужен «живой контакт» с другой идеей. Собственно в контакте эти «идеи» и рождаются, – таков парадокс диалогизма Бахтина. Диалог – это «контакт» идей, существующих вроде бы априорно, но вот, идеи возникают только «в точке этого контакта»[220].