Письма о русском экзистенциализме

Однако такая софистическая тенденция[221] не разрушает «прозаичности» бахтинского учения о диалоге. Если взять герменевтический аспект этого учения – интерпретацию Бахтиным романа Достоевского, то последняя примечательно соотносится с герменевтикой Серебряного века, объявившей Достоевского «тайновидцем духа» (а также «пророком», причастником тайн Элевсина, создателем «нового христианства» и пр.). Бахтин всецело согласен с тем, что Достоевский «сумел увидеть дух так, как до него умели видеть только тело и душу человека»[222]. Однако «ви́дение духа», по Бахтину, «прозаически» означает создание Достоевским жанра «полифонического романа», в основе «поэтики» которого заложен диалог «идей». С другой стороны, если отвлечься от данной трактовки Достоевского и размышлять собственно о диалогической философии Бахтина, то она не что иное, как секуляризованная «тайна Двух» антропологии Серебряного века. Учение Бахтина – это вызывающа я реп лика в адрес религиозной метафизики предшественников. Если попробовать восстановить «послание» Бахтина в их адрес, то оно, быть может, выглядело бы следующим образом. «Вы верите в миф, в «последние» истины и желаете воплотить их в жизнь, – для меня они лишь предмет диалогов. Мои «герои» прорабатывают в сознании эти истины, вы же приняли их буквально – и потерпели крах. Я не нуждаюсь ни в богоподобии человека, ни в присутствии Христа как «Третьего» в диалоге идеологов. Для вас свобода – «только оттуда бьющий свет»; для меня она обеспечена Кантовым императивом. Ваша любовь соединяет двоих в новую цельность и приобщает к Христову Телу; на мой взгляд, любовь требует именно вненаходимости ответственных субъектов. И как раз мой подлинно гуманистический подход обеспечивает социальную – диалогическую гармонию, не требует ни трагедии, ни гипотезы дионисийской бездны, ни искупляющего страдания. Всякая идея, всякая правда – они ведь выражение человеческой судьбы – достойны существования: я уважаю чужую судьбу. Я не знаю, есть ли Бог, но существуй Он, мой чисто нравственный мир Им был бы оправдан. Для Него нет добра и зла, также и мне для моего мира не нужны грех и святость, добро и зло. Релятивизм, скажете вы? Пускай; релятивизмом можно назвать и слово Нагорной проповеди – солнце равно восходит над добрыми и злыми (Мф. 5,45). Как видите, релятивизм божественен! И будущее за мной, а не за вами. Эйнштейн своей теорией провозгласил, что мир вступает в эпоху относительности. А до него Ницше заявил о «смерти Бога». Вы тогда сразу же попытались воскресить Распятого. Но произошла та самая карнавальная реанимация, которую Достоевский изобразил в «Бобке» – величайшей мениппее: по окончании эпохи символизма всех ваших богов – Христа – Диониса и встающего из гроба Адониса[223], Софию и «Деву Радужных ворот», «Иисуса Неизвестного», Духа – Мать и т. д., и т. п. – настигнет вторая и окончательная смерть. А вот мою идею, напротив, ждет совсем скоро праздник возрождения!»

И Бахтин, мой дорогой собеседник, оказался прав! Труды философов Серебряного века ныне читаются по кельям немногочисленными одиночками. Бахтина же западные интеллектуалы провозгласили мыслителем третьего тысячелетия. Сейчас диалог – главный речевой жанр человечества; говорят о диалоге культур и цивилизаций, о гражданском обществе как диалоге. Но в бесчисленных, как песок морской, спорах, дискуссиях, радио – и телепередачах в жанре talk – show, вербализующих жизнь социума, истина не рождается, а напротив, релятивизуется, размывается. Происходит грандиозная духовная революция, и именно «диалог» оказывается орудием «переоценки всех ценностей» по Ницше. – Но куда направлен этот вселенский процесс, что взамен старого мира получит человечество? Удивительным образом Бахтин отвечает и на этот роковой вопрос! Участь диалогического человека раскрывается в бахтинской концепции карнавала.

3. «Карнавал» по Бахтину как сатанизация «тайны Трёх» предшествующей философии