Письма о русском экзистенциализме

Искания Андрея Белого (до 1912 года, когда он познакомился с Доктором Штейнером) заводили его и в «Нашу Церковь», и на Башню. В «Серебряном голубе» он изобразил вроде бы деревенскую секту хлыстовского типа, но вот ее главарь Кудеяров наделен приметами Мережковского и Иванова. Этот гениальный роман – стилевой магизм делает его чем – то бóльшим, чем образец беллетристики – намекает на тайны элитных сект, глубинно связанных с народным хлыстовством[227].

«Светел, ах, светел воздух голубой;В том воздухе светел Дух дорогой»:

В красивых стихах из «Серебряного голубя», подражающих хлыстовским песням (так в романе поют радеющие «голуби» – «божьи люди»), «воздух» радельной горницы голубой, софийный. Но вот, во время богослужений «Нашей Церкви» молящиеся подбрасывали вверх над собой цветки незабудок. Не в доме ли Мурузи на Литейном – не в квартире ли супругов Мережковских автор «Серебряного голубя» подсмотрел поголубение атмосферы? Очевидно, что Церковь Серебряного века – просвещенная сестра крестьянской языческой-оргийно-мистической секты хлыстов. Плодом мечтаний о новых «действах» и современных «мистериях» оказались учения и ритуалы, в той или иной мере отмеченные приметами русского дионисизма – хлыстовства. Это надо иметь в виду и не думать, что, скажем, Павловым словом «Столп и утверждение Истины» (I Тим. 3,15) мыслитель Серебряного века назвал Церковь православную.

Потому правомерен вопрос: а не является ли бахтинский «карнавал» действом именно хлыстовского типа? Ведь в обоих случаях речь идет об экстатических оргиях, и хлысты совершенно напрасно относят себя к типу «духовных христиан». Почитайте описания их радений в романе «На горах» Мельникова-Печерского, и Вы увидите, что «материально – телесный низ» играет там едва ли не главную роль. Однако параллель между «карнавалом» и хлыстовством все же ошибочная. Налетом хлыстовства отмечен, пожалуй, «карнавализованный диалог», который поздний Бахтин обнаружил, к примеру, в «Идиоте» Достоевского. Однако прежде чем обсуждать этот конкретный пример «карнавализованного диалога», отмечу, что введение такой как бы гибридной категории указывает на гениальное прозрение Бахтина. Его суть в интуитивном постижении того, что чисто «духовный», «идейный» и «незавершимый» «диалог по последним вопросам» имеет роковое свойство вырождаться – «карнавализоваться». Потому все основанные на секулярных диалогах социальные проекты – диалоги культур, цивилизаций, общественных групп и т. п. – суть утопии. Когда «диалог» утрачивает свою чисто философскую природу – когда носителями «идей» становятся реальные люди, носители не только мировоззрений, но и интересов, страстей, плоти и крови, – то рано или поздно эти низшие начала берут верх над этикой. То же самое имеет место и при общественных контактах. Философский диалог роковым образом превращается в схватку, борьбу уже не идей, а земных интересов, непримиримых воль к власти. Это было обосновано экзистенциализмом Сартра, – и вот, поздний Бахтин как бы подтягивается до умозрений Сартра, когда заявляет, что диалоги романов Достоевского – карнавализованные диалоги. В конкретных жизненных ситуациях диалог превращается в скандал, истерику и т. п., которые суть симптомы глубинной враждебности людей в падшем мире. Замечу, что нынешние СМИ используют этот закон неотвратимой карнавализации идейного диалога в программах типа «Поединок», «Своя правда» и т. п. – нынешних аналогах гладиаторских боев: диалоги с неизбежностью завершаются бранью, взаимными оскорблениями оппонентов, а то и рукоприкладством. Понятно, что эта мрачно – трагическая закономерность утрачивает свою силу исключительно вмешательством благодати. Христос возвестил людям, что Он участвует в их делах, если двое или трое собраны во имя Его, Христа, – таково и необходимое условие успеха диалогической встречи. Но Бахтин исследует принципы существования мира абсолютно секулярного и в конце концов обнаруживает, что кантовская этика – не панацея от объективации, «овеществления» человека, от превращения ближнего во врага, от воли к уничтожению этого самого ближнего, скрытой за «карнавальной» бранью. – Но вернемся к анализу поздним Бахтиным романа «Идиот».