Планета свалок. Путешествия по многомиллиардной мусорной индустрии

Когда мы выходим из машины, нас встречает 50-летний владелец предприятия по переработке пластика, которое мы хотим посетить. Я буду называть его господином Ху. Под серым рабочим комбинезоном у него на запястье «Ролекс»; его работники одеты в шорты, иногда – в рубашки. Он вальяжный и упитанный; они тщедушные и пучеглазые. По ту сторону грязной улицы рабочие запустили маленький измельчитель, чтобы превратить в обрезки пластмассовые корзины для фруктов, которые господин Ху импортирует из Таиланда.

Господин Ху говорит нам, что занимается переработкой отходов уже 20 лет, но этой фабрике всего семь. Ему принадлежит 90 % прав, а остальные 10 % – «инвесторам» (под этим эвфемизмом часто скрываются местные власти). Он ведет нас в открытый двор, где пятеро работников (трое из них – голые по пояс подростки) подбирают мусор из кучи непонятных, частично измельченных кусков пластмассы, импортированной из Соединенных Штатов. Я спрашиваю, чем это было до измельчения, и господин Ху пожимает плечами: «Может, ящиком. Может, деталями автомобиля».

Пока мы разговариваем, нарезанный пластик высыпают в металлические ванны с каустическим чистящим средством и моют, пропуская через металлические сита. Затем выкладывают для сушки на брезент. Оставшийся мусор с чистящей жидкостью собирают и либо перепродают, либо выбрасывают в яму на краю города. Может, я что-то не заметил или приехал не в тот день, но здесь не используют защитного снаряжения – ни респираторов, ни касок, ни защитных ботинок со стальными носками; большинство – включая господина Ху – носит сандалии.

Мы переглядываемся с Джошем: это очень плохо.

– Сегодня у нас работает только один экструдер, – сообщает господин Ху. – Вот здесь.

Мы заходим в светлое помещение длиной метров в 12 и шириной вдвое меньше. Пахнет чем-то современным и химическим. В центре стоит устройство длиной примерно в половину комнаты. У одного конца рабочий высыпает обрезки в воронку размером со стол; здесь они медленно расплавляются. Я вижу, как ему в лицо пышет жаром, – пары от расплавленного пластика. Тем временем пластмасса капает в трубу длиной 3 метра и в итоге превращается в серую лапшу: 15 колбасок толщиной с карандаш. Принцип работы не отличается от аппарата, выпускающего спагетти. Только пластиковые колбаски режут на гранулы длиной в полсантиметра и упаковывают в мешки для отправки производителям.

На фабрике господина Ху условия лучше, чем на большинстве предприятий Вэньаня, – во всяком случае, по словам самого господина Ху. Да, конечно, рабочий стоит над машиной и вдыхает удушающие химические пары. Но, по словам господина Ху, компания предприняла ряд существенных мер для улучшения ситуации. «Раньше мы платили парню на экструдере больше. Но потом мы улучшили вентиляцию», – он кивает на открытые двери и открытые окна над мастерской. Сейчас рабочий получает столько же, сколько бедняги, без защитных перчаток моющие нарезанный пластик в химикатах.

Господин Ху приглашает нас в свой офис и предлагает сесть за большой деревянный стол. Позади нас работает его жена, сын играет на компьютере в какую-то игру. Господин Ху наливает чай и говорит нам, что среди покупателей его переработанного пластика – две компании из списка Fortune «Global 500», одна из них также входит в список самых уважаемых компаний Fortune. Другая компания снабдила господина Ху сертификатом соответствия RoHS (Директиве, ограничивающей содержание вредных веществ), то есть промышленному стандарту, устанавливающему правила безопасности людей и защиты окружающей среды. Для подтверждения господин Ху предъявляет бумажный документ. Я с удивлением узнаю, что телефон в моем кармане был изготовлен одним из производителей, указанных в этом документе. Я достаю его и спрашиваю:

– Может, и его пластик от вас?

– Может быть! Вполне может быть!

Господин Ху тоже вспоминает о Вэньане без пластмассы. Он вырос в Пекине, но его мать родом отсюда, и он часто приезжал в Вэньань в детстве.

– Я любил здесь бывать, – говорит он. – Тут сама земля была душистой. Можно было пить прямо из речки, и водилось много рыбы.

Он качает головой с грустной улыбкой.

– Нельзя обратно собрать Шалтая-Болтая[79], – шепчет мне Джош.

– Что вы думаете насчет влияния переработки пластика за здоровье? – спрашиваю я.

Господин Ху качает головой.

– Точно предсказать последствия не получится. Но если взять одного ребенка из здоровой окружающей среды, а другого – из среды с мусором, то проблемы будут у второго.

Пока я смотрю на его сына, господин Ху добавляет, что в регионе распространено повышенное кровяное давление и другие «заболевания крови». Но хуже всего стресс из-за жизни в «грязной, вонючей, шумной среде. Отнимает и физические, и психические силы». Он дотягивается до моей цифровой камеры и держит ее на ладони. «Есть ли место для переработки таких вещей, когда они станут вам не нужны? По закону, конечно, должно бы. Но если вы спросите кого-нибудь, где это сделать, – окажется, что такого места нет».