Планета свалок. Путешествия по многомиллиардной мусорной индустрии

В середине 1950-х годов бизнес американских автомобильных свалок фундаментально подкосили два существенных удара. Во-первых, поднялась стоимость рабочей силы, и свалки со все большим трудом находили деньги на зарплаты бригадам рабочих, разделявших машины на отдельные компоненты. Во-вторых, началась модернизация американских сталелитейных заводов, и к 1950-м многие из них уже не интересовались плавкой старых автомобильных корпусов, приобретенных на автосвалках. Проблемой стала медь: даже небольшое ее количество – около 1 % – в стальном расплаве ухудшает свойства стали. Бригады рабочих на свалках, возможно, достаточно хорошо чистили автомобили от остальных металлов, но извлечение меди оказалось сложным и дорогостоящим делом. К середине 1950-х, когда многие сталелитейные заводы больше не интересовались покупкой машин на свалках, сами свалки прекратили приобретать машины у пользователей. Итог был вполне предсказуем: американцы стали попросту бросать машины где ни попадя.

К 1960 году из-за заброшенных автомобилей возник серьезный экологический кризис. По всей Америке реки, ручьи и поля были загрязнены вытекающими из машин маслами, бензином и другими жидкостями; свалки с грудами старых автомобилей портили виды когда-то нетронутой сельской местности. Широко практиковавшаяся ранее переработка ушла в прошлое, и правительству и бизнесменам пришлось искать альтернативы. Некоторые варианты выглядели откровенно абсурдными: когда в 1964 году сильное землетрясение в Анкоридже на Аляске повредило тысячи автомобилей, жители избавились от них, сбросив со стометрового обрыва. Местные власти во Флориде, не зная, что делать с кузовами, стали скидывать их в море в тщетной надежде создать новые рифы. К середине 1960-х Леди Бёрд Джонсон, жена 36-го президента[81], была до глубины души потрясена негативным воздействием мусорных свалок на американскую сельскую местность и потому протолкнула закон об «улучшении вида» автострад[82], который, помимо прочего, требовал к 1970 году любую свалку, находящуюся в пределах 1 тыс. футов (300 м) от автострад федерального значения, либо закрыть забором, либо убрать.

Ни тот ни другой вариант не сработал. По-прежнему слишком много машин валялось по стране, и их нужно было куда-то деть; лучше уж бросить на свалке у дороги, чем оставлять у себя во дворе.

10 февраля 1970 года президент Никсон заявил Конгрессу: «Мало какие из уродств Америки сравнятся с неприглядностью миллионов брошенных автомобилей». Однако до решения проблемы было еще далеко. Потребовались десятилетия, чтобы наверстать упущенное, но в целом проблема – более или менее – решилась только после появления автомобильных шредеров.

Тот факт, что американцы XXI века сильнее беспокоятся о будущем ненужных им сотовых телефонов, а не автомобилей (хотя машины весят десятки миллионов тонн, то есть гораздо больше, чем вся выбрасываемая по миру электроника), – хорошее подтверждение тезису «лучший способ утилизировать автомобиль – уничтожить его целиком».

Кабина шредера снова трясется. Раздается завывание. Я наклоняюсь к окну, но за ним только пар. Я оглядываюсь на Кристину: она смотрит мимо меня и Роба, пытаясь разглядеть разрушение автомобиля. Но это невозможно: измельчение происходит внутри бронированного корпуса.

– Достаточно насмотрелись? – спрашивает Дэйв.

Мне хочется сказать «нет». Однако это шредер Дэйва и экскурсия Дэйва, так что мы спускаемся за ним по лестнице за шредер, где по конвейерам мчатся сияющие куски стали, мятые, как листки бумаги. Не хочется подходить слишком близко: они выглядят острыми и неприятно горячими. Мы подходим к концу линии и останавливаемся у агрегата из девяти стальных дисков размером с канализационный люк, нанизанных на ротор, словно детский браслет из конфет, и подвешенных между двумя еще более толстыми дисками. «Этот ротор мы сейчас выключим», – говорит Дэйв. С поверхности меньших дисков торчат большие штифты (с нашей стороны их не видно), с них свешиваются большие треугольные закаленные стальные молоты массой в сотню килограммов и толщиной с ногу. Когда ротор крутится, молоты выходят из пространства между дисками и бьют по всему на своем пути.

Я испытываю соблазн сказать Кристине, что – по словам одного человека, с которым я на днях встречался, – такой ротор может стоить примерно $500 тыс. Но сдерживаюсь.

Сейчас мы позади шредера, и тут довольно тихо. Над нами тонкий конвейер поднимает на 6 м поток мятой стали, который затем падает в трехметровую кучу; куски стали звенят, как музыкальная подвеска на ветру. Надолго они там не останутся: кран с магнитом размером с кухонный стол передает порции измельченного металла на прицеп, и он отправляется на сталелитейный завод.