Плавучий мост. Журнал поэзии. №3/2018

Да и дело здесь вовсе не в конкретных бельгийцах и африканцах. Проблема гораздо глубже. Речь идёт о выборе, насущном для любого человека, вне зависимости от места жительства. То есть, о выборе между Добром и Злом. Всему человечеству даны возможности идти различными путями. Выбор насилия и жестокости, столь частый в мировой истории, обусловлен устрашающими началами, таящимися на дне души любого человека.

Точно так же, однако, в глубинах человеческих душ укоренён голос с о в е с т и, побуждающий ужаснуться ущербному миру, который люди сотворили сами. В символическо-сказочной форме преподносится Карауловым подобное раскаяние: «Однорукие люди / уходили в леса / замирали / пускали корни / превращались в деревья / Отрубленные руки / уползали к ближайшей воде / превращались в рыб <…> – Хорошо, что у нас так не делают / Ты моя рыба, я твое дерево / – У нас так не делают, но могли бы / Ты мое дерево, я твоя рыба».

Неожиданные робкие рифмы приведенной выше концовки важны не меньше конкретных слов этого таинственного любовного диалога. Пробиваясь, словно хрупкие зелёные побеги, сквозь жёстко-нерифмованную текстовую материю, они выглядят свидетельствами осторожной авторской надежды на то, что гармония, любовь, человечность в этом неуютном мире всё-таки несокрушимы.

2.

«Голос её негромок, но твёрд», – именно так характеризует Фазиль Искандер особенности поэтического дарования Наталии Гениной. В чём же, однако, секрет подобной твёрдости, то есть – достаточной рельефности, отчётливости творческого почерка этого автора? В том же самом высказывании, приведенном в виде эпиграфа к подборке Гениной, Искандер проницательно обозначает одну из существенных черт, обусловивших упомянутые выше качества: «Умение формулировать свои эмоции». Приведём хотя бы один простой пример – лаконичную и выразительную формулировку, посредством которой обозначает Генина своё восприятие жизни в чужой стране: «Так отнимают душу без наркоза». Казалось бы, тема эмиграции для русской поэзии не нова. Да и конкретные обстоятельства автора, урождённой москвички, с середины 90-х годов живущей в Германии, существенно отличаются от положения эмигрантов хоть «первой», хоть «третьей» волны, для которых в советские годы живая связь с родиной была почти полностью исключена. И всё же преимущества нынешнего времени никоим образом не могут утолить неизбежной боли, не отменяют того, что человек, оставивший родную страну в зрелые годы, будучи сложившейся личностью, всё равно душой остаётся в утраченной реальности. А по отношению к реальности новой испытывает зачастую эмоции, зафиксированные, к примеру, в таких строчках Гениной: «В благообразном пряничном притоне, / в тяжёлой позолоченной попоне, как ни крути – а д ы ш и т с я н а в з р ы д».

Впрочем, только ли о том конкретном мире, в котором сейчас живёт автор, идёт речь в приведенном выше стихотворном фрагменте? Или – вообще о реальности как таковой?

По другим стихам Гениной видно, что с достаточной мерой остроты ощущает она – как и свойственно настоящему поэту – неуют, дисгармонию любой действительности. В одном из стихотворений рассматриваемой подборки окружающий мир уподоблен затяжному ненастью: «Бесконечен период полураспада, / где над нами сгущается мрак проливной. / Нелюбимый, нелюбящий, – плачь надо мной!».

Временами, впрочем, поэт оговаривается: «А ночью вспомнишь: возлюби соседа, – / и любишь всех подряд в порядке бреда». И эта оговорка выглядит вполне органичной, поскольку в общей тональности стихов Гениной дух милосердия явно превалирует над жёлчью и сарказмом. Тем не менее, слово б р е д (употребление которого отдаёт явной самоиронией) здесь тоже – не случайное. О какой безудержной, тотальной любви к миру и людям может идти речь, если самое обыденное существование порой оказывается настолько невыносимым, что впору… уподобить его а д у?!

Учтём, однако, что к лобовым отождествлениям подобного рода Генина отнюдь не склонна. Проявляются они в стихах этого автора лишь в видё лёгкого, осторожного намёка. Взять, к примеру, одно из самых сильных стихотворений подборки, где речь идёт не столько о реальности, сколько – о поэзии, о её природе и основе. О том, что «рифмованный недуг / неизлечим, и з о р к и й з в у к (обратим внимание на эту особую, ёмкую метафору-оксюморон; это тоже – к вопросу о формулировках! – Е.Г./ всё понимает: ты интригу / загнал под землю – ловкость рук. / Зачем ты, обернувшись вдруг, / не спас когда-то Эвридику?».

Почему «загнал под землю»? Да потому, что реальность уподобляется здесь античному подземному, загробному царству. И, соответственно, та или иная степень отражения действительности в поэзии ассоциируется с хрестоматийной оглядкой Орфея – проникновенным движением души, не способным изменить тот окружающий мир, который, по знаменитому ахматовскому определению, «жесток и груб».