Плавучий мост. Журнал поэзии. №3/2018

Фигура упомянутого охранника обозначена здесь предельно скупыми, но достаточно броскими штрихами: «на воле» – значит, по всей вероятности, человек этот и за решёткой сиживал; кличка Заурбек (вместо имени) явно означает его былую причастность к уголовному миру. И, наконец, насмешливая характеристика с помощью однокоренного с кличкой слова з а у р о п о д – или, иначе говоря, динозавр, существо доисторических времён – явно намекает на то, что мы имеем дело с неким угрюмым, звероподобным амбалом.

Но вернёмся к вопросу: «что делал я на воле?". Задаётся им вроде бы персонаж-охранник. И в то же время – явно ощущается, что автор не прочь переадресовать вопрос (пусть и в существенно переосмысленном виде)… самому себе. Оказывается, поэту, по его собственному признанию, уже давно высверлили «дырку в черепе» безрезультатные поиски разрешения достаточно серьёзной и непростой проблемы: «И жизнь моя <…> /, теряется, не знает, что ей делать / на этой в о л е, б е л о й, л е д я н о й (здесь и далее в цитатах разрядка моя – Е.Г.)». То есть, речь идёт о тяжести самостоятельного, полноценного, осмысленного существования в условиях всеобщего холода, равнодушия. О беззащитном одиночестве, к которому зачастую приводят попытки уклониться от жизни по стадным понятиям, царящим вокруг. Или, иначе говоря, по законам мира, в котором – как формулируется в конце стихотворения – у ч и л к и (да-да, именно так! речь здесь – отнюдь не о какой-нибудь малышне!) играют «в ручейки» с охранниками-«зауроподами». И подобная утрированно-гротескная картинка убедительно выявляет ещё один существенный аспект реальности, вызывающий у автора отторжение: гнетущий, скучный инфантилизм.

Да, воистину представляется порой, что комфортнее смотреть на подобную жизнь… с птичьего полёта. Что и демонстрирует Караулов, к примеру, в стихотворении «Пижон». Персонаж, представленный здесь (и выглядящий чем-то вроде ситуативного авторского alter ego) прогуливается со своим догом по условному городскому пространству, полюса которого – храм и притон. Вокруг копошится суета сует, но пижон её напрочь игнорирует, заботясь лишь о том, чтобы вовремя «собаке дать пинка, / в пакетик подобрать какашки».

И всё же такое подчёркнутое безразличие, граничащее чуть ли не с цинизмом, для поэта в данном случае – всего лишь маска. По другим стихам подборки видно, что за подобной защитной броней скрывается совсем иная эмоция, значительно более адекватно отражающая подлинную авторскую позицию. Что же это за эмоция?

Припомним уже приводившиеся нами слова поэта о том, что жизнь «теряется, не знает, что ей делать». Автор здесь явно проговаривается, намекая на то, что едва ли не ключевым моментом его мировосприятия, фиксируемым в стихах, является чувство тревожной р а с т е р я н н о с т и.

Именно этим состоянием определяются, судя по всему, особенности взгляда на нынешнюю реальность, преобладающего в стихах Караулова. Да, допустим, можно отчётливо воссоздать внешний образ повседневности: «станции, склады, пакгаузы, / переходы, бетонные доты, бараки, / гаражи, осторожные злые собаки». Но волнует ведь в первую очередь другое: в чём смысл сегодняшнего существования сограждан? Или – припомним конкретную авторскую горько-ироническую формулировку вопроса: «Где же р у с с к о е п о л е, ещё не открытое? / Не ещё одно поле электромагнитное / и не шахматной досочки новое поле, / а такое… да знаете сами, какое».

И подчеркнуто-обеднённая, лишённая полнозвучия рифма (поле – какое) лишь усиливает ощущение, что авторский вопрос сиротливо повисает в воздухе. Не ответом, но печальным суррогатом ответа выглядит идущее далее указание на то, что родная страна – пространство, «где нас закопают».

Ту же самую, мучительно волнующую проблему с м ы с л а пытается автор разрешить в ещё одном стихотворении подборки. Озаглавлено оно «Из Эмили Дикинсон». Заметим, однако, что перед нами в данном случае скорее не перевод, но – парафраз на темы Дикинсон, насыщенный приметами отнюдь не старо-американской, но… вполне современной, постсоветской действительности. В загробной фантасмагорической картине предстают перед нами образы погибших в Афганистане и Чечне, умерших от запредельного пьянства («А трое рядышком, вон те, / Всю ночь глушили метанол»), жертв криминальных разборок 90-х годов («Вот этот, у стены, / права грошовые качал, / и не стерпели пацаны»). К ним всем обращён вопрос (опять вопрос!), всплывающий в беседе двоих мертвецов – Ивана и Саида: «Ну, ладно, мы, понятно – мы, / наш путь был прям и сжат, / но эти, скорбные умы, / к а к о г о ш у т а здесь лежат?». Этот вопрос, однако, тоже остаётся без ответа. Масса попавших под очередное колесо истории не способна осознать (не говоря уже о том, чтобы сформулировать) суть происшедшего, и двое упомянутых выше покойников даже в потустороннем мире вынуждены «беседовать за них».