Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018

На музыкальных ассоциациях зиждется и ещё одно стихотворение подборки – «Старонемецкое». Эпиграфом к нему служат строки Вильгельма Мюллера, лежащие в основе знаменитой песни Шуберта. И стихи Синельникова сознательно построены на том же, что и в песне, ритмическом приёме – чередовании строки четырёхстопной со строкой усечённой. Разница лишь в том, что в немецкоязычном песенном тексте – ямб: «Das Wandern ist des Müllers Lust, Das Wandern!..» («В движеньи мельник жизнь ведёт, / В движеньи!..»). А у Синельникова – неторопливый амфибрахий, как нельзя лучше передающий умиротворённый дух австрийско-германской цивилизации двухсотлетней давности: «В лесу просыпаться под плеск родника, / Вставать на рассвете… / Ах, все романтичные эти века – / Что малые дети!».

И всё-таки предельно зыбким, непрочным оказывается на поверку это спокойствие. Тревожным предвестием выглядит с виду случайный, но на самом деле – вполне симптоматичный сбой ритма во второй строфе этих стихов: «И г д е з а д е р ж и ш ь с я, тут или там, / Мечтательный путник?».

Подвешенное ружьё выстреливает в концовке стихотворения, где речь уже идёт о совсем другой эпохе. О катастрофе фашизма. О горящей мифологической Валгалле из финала «Гибели богов» Вагнера, с крушением которой ассоциируется ужасы войны, пылающий шагаловский Витебск, обречённость «стоять в оцепленье и гибнуть в пути / По топям проклятым». И – судьба Йоханнеса Бобровского, мучившегося чувством вины за вынужденное пребывание на оккупированной территории в рядах вермахта.

Страница биографии, тяготившая упомянутого выше немецкого писателя, обозначена в примечании к стихотворению. И необходимость подобного примечания, равно как и необходимость разъяснений иных исторических реминисценций в таких стихах Синельникова, как, к примеру, «Гольштейн» (где речь идёт о матримониальных хитросплетениях династии Романовых), побуждает задаться вопросом: не становится ли подчас помехой для поэтической самодостаточности подобный интеллектуально-информационный натиск?

Да, действительно, практически не находим мы в рассматриваемой подборке случаев разговора н и о ч ё м (являвшегося, скажем, для того же Мандельштама одной из сокровенных примет настоящей поэзии). Но весьма показательным представляется фрагмент одного из стихотворений, где Синельников с предельной непринуждённостью характеризует свой творческий метод: «Лишь точность деталей, добытая в долгой учёбе, / Как медная мелочь, влажна и тверда в кулаке». И заслуживает внимания то, что не меньше критерия т в ё р д о с т и (то есть, информационной насыщенности) важен в данном случае критерий в л а ж н о с т и. Или, иначе говоря, способности к эмоциональному воздействию на читателя. Проявляется она в самых разных случаях – вне зависимости от того, идёт ли речь в стихах Синельникова об истории или литературе, о Западе или о Востоке (основательное знакомство с которым обусловлено детскими и юношескими годами поэта, проведенными в Киргизии, равно как и – серьёзностью многолетних переводческих занятий).

Во внушительную панораму выстраивается целый свод разнообразных деталей в стихотворении о России, названием которого озаглавлена вся подборка Синельникова: «И трактирные хоры, и брёвна избы, / Самовары мерцающей меди / И негодных дорог верстовые столбы / И трясущие цепью медведи»… Подобный впечатляющий реестр, однако, важен для поэта ещё и как эмоциональный трамплин для вопроса, завершающего эти стихи: «И открыто кому / Х о р о в о е н а ч а л о (или, иначе говоря, совокупность различных символов, характеризующих неповторимое лицо страны, родной для поэта – Е.Г.)?».

Отдельные штрихи, из которых состоит образ родины, сливаются здесь в подобие таинственного многоголосого пения, обращённого в воздушную стихию. То есть, в обитель, с давних пор воспринимающуюся как пристанище подлинной одухотворённости. В тот мир, который предстаёт перед нами в завершающем стихотворении подборки, где поэт – в отличие от других случаев – позволяет себе откровенность, не нуждающуюся ни в каких вспомогательных фабулах, аллюзиях, реминисценциях. Говорит здесь автор напрямую и о страхе н е б ы т и я, и – о стихии, противостоящей смерти. Олицетворением подобного, животворящего начала как раз и выступает здесь всё тот же воздух, или, конкретнее говоря, в е т е р: «Предутренний, лепечущий, чуть сонный / И вдруг деревьям отдающий пыл, Загрохотавший бурею зелёной. // К тебе плывущий с облачной гурьбой, / Повелевая призрачною гущей, / Томящийся, бегущий за тобой, / За плечи обнимающий, влекущий»…

2.

А в подборке новосибирского поэта Сергея Самойленко – в отличие от рассмотренных выше стихов Михаила Синельникова – ощутимо преобладает начало исповедальное, не нуждающееся в сюжетной или историко-культурологической защитной броне. При всей сложности и насыщенности метафорического ряда стихов этого автора чувствуется, что он явно тяготеет к открытому разговору от первого лица.