Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018

«Ночь, как сказано, нежна. Жизнь, как водится, ужасна. / Снег, идущий вдоль окна, осторожен, будто вор. / Если свет не зажигать, невозможно не прижаться / лбом к холодному окну, выходящему во двор»… Приведенные строки, которыми начинается стихотворный диптих, одна из самых сильных вещей подборки Самойленко, впечатляют своей задушевностью, проникновенностью. И – присутствующей в них загадкой, сходу побуждающей к вопросам.

Почему – если так раздражает автора жизнь – лбом к окну «невозможно не прижаться»? Потому что ночь н е ж н а. Отчего же, в таком случае, тихо падающий за окном снег вызывает у поэта столь неуютные ассоциации: с осторожностью вора? Потому что жизнь у ж а с н а. И от этого обстоятельства абстрагироваться никак невозможно. Даже созерцая прекрасный зимний ночной пейзаж…

Учтём, к тому же, что на улице – нестерпимый холод: «к Рождеству такой мороз ударяет, что д е р ж и с ь». И, если дома, у окна, температуру «минус сорок пять» (упомянутую в тех же стихах) ещё можно более-менее спокойно переносить, то – каково стоять на остановке, где «нет трамвая битый час»?!

И при этом (вдобавок ко всему!): «Не осталось ни рубля на такси и на табак»… Только то и спасает, что «ходишь подшофе, приговаривая: во бля!», пряча «шнобель в воротник допотопного пальто».

Неприглядные детали, грубоватые словечки – на таком эмоциональном фоне ничуть не удивительным выглядит и доверительное печальное признание: «Если всё начать с нуля, я бы жизнь прожил н е т а к».

И всё же – повторимся ещё раз! – чувства, испытываемые поэтом, не поддаются однозначному определению: «то ли слезы на глазах, то ли в горле снежный ком». Да и сами по себе произносимые слова – как будто бы двоятся, порождая причудливый отзвук: «Шепчешь: ухогорлонос. Слышишь: навуходоносор». И, в конечном счёте, вне зависимости от того, бьёт ли нас реальность «обухом по голове, по хребтине ли оглоблей» – не становятся подобные вещи помехой музыке, нарастающей изнутри авторской речи (побуждая во второй части диптиха рифмовать друг с другом уже не только концовки, но даже середины строк: р у б л я – н у л я; п е н я т ь – п я т ь; к н и г – в о р о т н и к etc.).

Иными словами: «Жизнь не удалась, зато образуется хорей». То есть – с т и х и.

Отметим, впрочем, и ещё одно важное обстоятельство. Вера в силу стихотворного слова не мешает Самойленко осознавать пределы возможностей поэзии, понимать, что подчас бывает так трудно выразить н е в ы р а з и м о е.

Именно это обстоятельство и является одним из моментов, обусловивших непростую, многозначную символику второго, в значительной мере – программного стихотворения подборки Самойленко. Вчитаемся в такие, к примеру, его строки: «Я рождён под созвездием рыбы, но сам не рыбак, / и не сын рыбака, и не внук, и не правнук, а так… / Я, скорее, Емеля, н е з н а ю щ и й щучьего слова, / и поэтому ведра мои не приносят улова. / Я и сам плавниками едва подо льдом шевелю». То есть, уподобляет себя здесь поэт не только сказочному герою, чудаку-неудачнику, но и – рыбе, по определению не способной издавать какие бы то ни было звуки.

Речь здесь идёт, разумеется, вовсе не об отказе от стихотворческих занятий, но – об ощущении иерархии ценностей. Об осознании того, что м о л ч а н ь е (как говорит поэт далее в тех же, процитированных выше стихах) «заложено в речь, как заряд динамита. <…> Мы молчанье своё не меняем на птичьи права / и плывём на огонь, на котором сгорают слова».

Иначе говоря, конкретными, даже самими высокими поэтическими словами, при всей их значимости, невозможно исчерпать глубинную суть бытия и мироздания. Именно к этому и клонит здесь Самойленко. Равно как и к обозначению своей, укоренённой в многовековых традициях (поэтических, и – не только!), благородной покорности воле высших сил: «В этом промысле нас направляет рука рыбаря. <…> И поэтому я, сожалея и благодаря, / говорю ещё: «Отче, ты выбрал свой невод не зря, / если прорубь твоя – только дверь из такого замора, / и молчание наше – лишь часть твоего разговора».

То есть, понятное дело, имеется здесь в виду не только поэтическая позиция, но и общий принципиальный отказ автора от амбициозной переоценки своих человеческих возможностей. Не случайно и в других стихах подборки поэт с грустью констатирует: «И мы б хотели голос свой / в небесный хор вплетать уместно, / но в этом звукоряде тесном / не будет высоты такой, / которую б мы взяли честно».

Не обойтись нам, однако, и без двух существенных оговорок.

Оговорка первая касается чисто стихотворческих аспектов позиции Сергея Самойленко. При всех декларациях отказа от переоценки возможностей слова, текстовый ряд стихов этого автора порой выглядит избыточным.