Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018

Несколько иной случай представляет собой стихотворение Синельникова о Варламе Шаламове. Здесь перед нами подобие отнюдь не спонтанной, но, напротив, тщательно подготовленной композиции. Фигура Шаламова представлена в этих стихах крупным планом. Вместе с тем, не найдём мы здесь никакого описания внешности – и оценим такт поэта, уходящего от соперничества с известными стихами Владимира Леоновича о Шаламове (с такими их пронзительными строчками, как: «глазниц полуночная тень, / проваливающийся рот <…> и примет каждая щека / по вмятине от кулака: / твоя натура – потрудись, / твоя пора авангардист»). Не найдём мы здесь, к счастью, и назойливого, избыточного тиражирования присутствовавших в тех же стихах Леоновича обоснованных инвектив против советско-сталинистского «неумирающего конвоя», «мемориального трупья».

По сути дела, Синельников демонстрирует нам в данном случае – если можно так выразиться! – портрет с т и л я. Каким путём удалось Шаламову отразить в своих произведениях запредельно-страшный лагерный опыт, суровую правду о потенциале зла, таящегося в недрах людских душ, о психологических ресурсах, обеспечивающих возможность выживания в этой чудовищной атмосфере? Попытка ответа на этот вопрос явно присутствует в стихах Синельникова: «И правду, резкую, к а к б р и т в а (ёмкая эта метафора выглядит применительно к прозе Шаламова на удивление точной! – Е.Г.), / Ведёт п у с т ы н е й л е д я н о й (здесь, конечно же, дело не в северном, колымском пейзаже, но во всё той же атмосфере бесчеловечности! – Е.Г.) / И направляет чувство р и т м а»… Казалось бы, при чём здесь ритм?! На самом же деле, самое непосредственное отношение имеет он к рассматриваемой проблеме.

Ощущение катарсиса, представляющееся, казалось бы, чем-то невозможным, когда речь идёт о воистину беспросветном срезе существования, достигается в произведениях Шаламова подчас именно эстетическими, не имеющими отношения к фактам, способами. Проявляется это и в рефрене рассказа «Надгробное слово», подобном настойчивым приливам сумрачной звуковой волны: «Умер Иоська Рютин <…> Умер Фриц Давид <…> Умер Серёжа Кливанский <…> Умер <…> Умер <…> Умер <…>». Проявляется это и на уровне композиции прозаических шаламовских циклов: важную роль играют в них сознательные п о в т о р ы изложения тех или иных конкретных сведений.

Совершенно не случайным выглядит указание на генеалогию подобных приёмов в заключительной строке стихотворения Синельникова: «Но здесь Поэзия виной». Именно стихи (и собственные, и бесконечно любимые чужие) для автора «Колымских рассказов» были тем спасательным кругом, с помощью которого восполнялась мучительная нехватка г а р м о н и и в судьбе, в окружающей реальности… И нисколько не удивляет, что чеканно-строгая интонация рассматриваемого стихотворения выглядит чутким, плодотворным отголоском поэзии самого Шаламова. К примеру, таких значительных строк, как: «Я много лет дробил каменья / Не гневным ямбом, а кайлом. / Я жил позором преступленья / И вечной правды торжеством <…> Но песня петь не перестала / Про чью-то боль, про чью-то честь. / У ней и мужества достало / Мученья славе предпочесть»…

Несколько другим путём идёт Синельников в своём третьем портрете – в стихах, представляющих таинственный образ Арсения Тарковского, привидевшегося автору «в предутреннем сне». Фиксируется в данном случае и тяга поэта к гармонии, к безмятежному созерцанию, и – в то же время – сознательный уход от него.

Красота и певучесть стихов Тарковского – момент бесспорный. Но не менее существенной представляется и способность этого поэта стремиться к познанию причудливых, не подвластных нормативным представлениям измерений бытия. К постижению того мира, в котором (как формулирует Синельников) «прозревают струистые воды, / Обретают растенья язык». Наглядной метафорой, отражающей подобный духовный универсализм поэта, становится в данном случае широчайший диапазон пристрастий Тарковского-слушателя, которому – на удивление! – внятно в с ё: и кантилена Вивальди, и жёсткие диссонансы Шёнберга… И особенно любопытен тот момент, что подобный образ строится не на каких-либо произвольных допущениях, но – на самых что ни на есть реальных фактах биографии поэта: помнится, что на одной из встреч с читателями начала 80-х Арсений Александрович Тарковский буквально потряс аудиторию сообщением о своём интересе к… творчеству Альфреда Шнитке (в то время имевшего репутацию не признанного мэтра, но – загадочного нонконформиста, чья музыка за рубежом звучала значительно чаще, чем на родине).