По следам Турецкого гамбита

Однако опубликованные документы позволяют утверждать, что основной проблемой осуществления десанта на Босфор называлось все же отсутствие достаточного количества транспортных средств для одновременной переброски как минимум двух дивизий с артиллерией, боезапасом и снаряжением. Тем не менее эти транспортные средства имелись — пароходы Добровольного флота и РОПиТа вполне могли справиться с такой задачей. Проблема была в другом: для мобилизации пароходов и удержания их в портах Одессы и Севастополя нужны были немалые деньги, воля и, как говаривал «классик», умение «практически организовать». А вот именно это и оказалось в дефиците. Я уже не говорю о потенциальной коррупционной составляющей. Ведь за определенную мзду вполне можно было и выпустить какой-нибудь кораблик из порта, вычеркнув его из списка мобилизованных.

О деньгах разговор особый. Еще В. М. Хвостов заметил, что неспроста министр финансов С. Ю. Витте так активно противился проведению босфорской операции: готовился переход к золотой валюте, «чего тоже нельзя было сделать без помощи парижской биржи»[1761]. А летом 1896 г. во французской столице произошло, может быть, решающее событие. В русское посольство явился барон Ротшильд и завел разговор о том, что «турецкие ценности сильно упали» и «рикошетом» бьют по другим фондам. Выразив таким образом свою обеспокоенность ситуацией на бирже, Ротшильд заявил, что «было бы крайне желательно, чтобы императорское правительство, дабы избежать потрясения русского кредита, выступило бы с опровержением крайне тревожных слухов, которые царят на бирже относительно недостаточно мирных намерений России»[1762]. Кредитная петля начинала выполнять свое предназначение: с ее помощью хозяева мировых денег стали манипулировать петербургскими политиками.

Но в 1877–1878 гг. российское правительство только втягивалось в новейшую монетарную цивилизацию Запада, и основной источник кредитов для него находился пока еще не в Париже, а в Берлине[1763]. И если захват Россией Верхнего Босфора в 1896–1897 гг. отнюдь не противоречил разумным основаниям политики, то это даже в большей степени относилось к периоду 1875–1878 гг.

В июне 1880 г. во французском журнале La Nouvelle Revue был напечатан обзор прошедшей русско-турецкой войны, принадлежавший перу И. Ф. Циона[1764]. Автор, близкий по убеждениям к консервативному лагерю Каткова и Мещерского, ставил «ряд вопросов-загадок» и среди них главный — «когда Россия окончательно решилась на войну и какая была ее действительная цель?». По мнению Циона, «война была решена еще гораздо ранее Герцеговинского восстания», и главной целью России в войне были Константинополь и проливы; «решившись на войну, Россия в последние годы только о том и думала, как бы лишь найти сколько-нибудь подходящий повод к разгрому Турции»[1765]. Эх, если бы это было так…

На статью Циона отреагировал Обручев, и на основе его записки Жомини составил ответ, напечатанный в том же журнале. Обручев категорически отверг выводы Циона, заявив, что он собирал «всякую штабную болтовню, вносил в разряд документов все попадавшиеся ему под руку бумажки и, очевидно, не имел возможности проверить их в сколько-нибудь надежных источниках»[1766]. Действительно, Цион «не имел возможности» ознакомиться с таким «источником», как мартовская 1877 г. записка самого генерала Обручева, в которой представители военного ведомства советовали Александру II поставить целью предстоящей кампании не что иное, как «полное бесповоротное решение Восточного вопроса», и отмечали, что «овладение в военном смысле Константинополем и Босфором составляет, таким образом, безусловную необходимость».

Но дело было, разумеется, не в турецкой столице. Заявления о захвате Константинополя являлись во многом символическими, и то, что обладание им — сплошная головная боль, прекрасно понимали в Петербурге. Удар в направлении султанской столицы планировался прежде всего в качестве наиболее эффективного средства сломить сопротивление Порты.

Казалось бы, советы Обручева были усвоены. Константинополь — вот цель предстоящей военной кампании, — говорил Александр II наедине брату-главнокомандующему осенью 1876 г. При этом царь постоянно заверял Европу в готовности немедленно завершить кампанию при изъявлении турками покорности и буквально клялся в своем бескорыстии. Однако, отмечая эти императорские посылы, на полях своей записки Обручев карандашом все же приписал: «Если имелось что в виду, то только устье Босфора»[1767]. Но эти «виды» наметились все же после падения Плевны. А вот ранее?..

Александр II более всего стремился избежать войны. Но после долгих сомнений, решившись все же нанести удар по Турции, он должен был подкрепить одобренный им же замысел «русского блица» — стремительного броска Дунайской армии к Константинополю — продуманной политической стратегией достижения максимально возможного результата для самой России. Имевшихся предпосылок для реализации такого курса было предостаточно.