Побоище князя Игоря

Кончак решил, что русские князья попались на его уловку и заняты подготовкой к переговорам, а не к войне. Можно было идти прямиком на Киев. Однако Глеб Тирпеевич настаивал на том, чтобы прежде взять штурмом Переяславль, стоящий на пути. Им двигал двойной расчёт: в этом городе можно было взять богатую добычу, и падение Переяславля, несомненно, произведёт на русских князей ошеломляющее впечатление.

   — Напугать врага — значит наполовину победить его, — говорил Глеб Тирпеевич.

Кончак не соглашался:

   — Не нужно недооценивать Святослава Всеволодовича. Осада нашим войском Переяславля даст ему время, чтобы собрать полки. Даже если мы выжжем всё переяславское княжество, это не устрашит киевского князя. Нужно спешно идти на Киев, дабы застать врасплох Святослава.

За спором ханы не заметили, как наступил вечер.

Потемневшие подтаявшие снега на опушке, леса порозовели под лучами заходящего солнца.

Глеб Тирпеевич покинул шатёр Кончака, чтобы совершить обязательную вечернюю молитву.

С Кончаком остались его старшие сыновья Иштуган, Тотур и Бякуб.

Подобно орлятам, они взросли, к радости отца, средь жестоких стычек и кровавых битв. Все трое были умелыми наездниками и меткими стрелками из лука.

   — Та идём на Переяславль, отец? — спросил крепыш Иштуган, не скрывая разочарования.

X Кончак взглянул на него:

   — Наша цель — Киев. На Киев и пойдём.

   — Но ты ведь не убедил в этом Глеба Тирпеевича, отец.

Кончак снял с себя пояс и опустился на мягкую лежанку.

Заметив, что сыновья с нетерпеливым ожиданием взирают на него, он сказал:

   — Я не убедил Глеба Тирпеевича. Я хочу поручить это мудрому и хитрому Есычану. Позовите его.

Иштуган улыбнулся и понимающе кивнул головой. Повеселели лица Тотура и Бякуба. Юноши знали, что старый шаман способен читать в мыслях людей, уж он-то может убедить кого угодно в чём угодно.

Отвесив отцу положенный поклон, три юных батыра удалились.

Вскоре пожаловал хромоногий сгорбленный шаман.

Кончак предложил гостю кумыс, пригласил сесть на самое почётное место.

Молодая рабыня помогла шаману снять подбитую волчьим мехом шубу и островерхий колпак, увешанный костяными амулетами.

Кончак заговорил с Есычаном о Глебе Тирпеевиче, мол, упрям он и недальновиден, мешает осуществлению его замысла...

Шаман слушал Кончака вполуха. Он бродил по шатру, принюхиваясь как собака, и ворчал вполголоса:

   — Волков не слыхать, это плохой знак. Я разговаривал с духами предков, они предрекают беду... И сегодняшний закат предрекает беду сынам Степи. Надо поскорее уходить отсюда!

Кончак с изумлением взирал на шамана. А тот между тем продолжал ворчать себе под нос, топчась вокруг очага с раскалёнными углями:

   — Слышу далёкий топот копыт... Тяжёлая конница идёт сюда. Скоро покатятся по снегу наши головы, хан.

   — Пустые твои страхи, старик, — сказал Кончак. — Русские князья не смогут так быстро собрать свои полки. И неведомо им о нашем расположении. Ступай к Глебу Тирпеевичу, убеди его в моей правоте, как ты умеешь.

   — Зачем мертвецу Переяславль и земные богатства? — скрипучим голосом промолвил Есычан. — Глебу Тирпеевичу следует подумать о своей душе, ведь ей нет места в долине предков, поскольку на ней дыхание чужого бога. Его войско скоро станет войском призраков. Ветер принёс мне запах смерти, хан.

Кончак прогнал шамана прочь.

«И духи предков могут ошибаться, — думал Кончак, прислушиваясь к звукам засыпающего стана. — А может, Есычана подкупили мои недруги?»

Разнеженный ласками юной рабыни, Кончак погрузился в сон, вдруг ставший отражением его мечты.

Ему снилось, что он, сидя верхом на коне, в окружении своих сыновей и телохранителей, взирает на то, как из разорённого Киева, из почерневших от Пожара Золотых ворот выходят вереницы русских пленников: мужчин, женщин, детей... Едут повозки, нагруженные доверху всевозможным добром.

А князь Святослав Всеволодович, стоя на коленях копыт Кончакова коня, покорно ожидает своей участи.

Эта картина столь явственно стояла перед взором Кончака, что внезапное пробуждение повергло в уныние.

Рабыня, сидевшая рядом с ним на ложе, гладила хана по волосатой груди нежной ладонью. Она всегда будила так своего господина.

   — Чего тебе не спится? — раздражённо бросил Кончак своей любимице.

   — Сюда конница скачет, повелитель, — встревоженно прошептала рабыня. — Слышишь?

Кончак прислушался, но ничего не услышал.

   —  Проказнице захотелось моих объятий», — ухмыльнулся про себя хан.

Кончак завалил рабыню под себя и принялся гладить её округлые груди, мягкие плечи и широкие бедра, чувствуя, как наливается вожделением его мужское естество. В полумраке блестели большие девичьи глаза, а белое тело, казалось, излучает свет.

Это была мадьярка, подаренная Кончаку Кобяком после его последнего набега на Венгрию.

Поставленная на четвереньки мадьярка тихонько застонала, когда Кончак уверенно вогнал свой разбухший жезл в её чрево. Двигая задом в такт движениям хана, рабыня заводила его и себя, как умела только она. Соития с этой наложницей нравились хану именно потому, что она понимала его без слов и с готовностью выполняла любые прихоти на ложе.