Поэзия Марины Цветаевой. Лингвистический аспект

Обозначения крови янтарной (кровь змея из цикла «Георгий» — С., 166), голубой (кровь графини Ланской из пьесы «Метель» — И., 571) и черной (кровь палестинских юношей из цикла «Отрок» — И., 181) не входят в синонимический ряд слов со значением красного цвета, так как во всех перечисленных случаях имеется противопоставление красному по прямой цветовой номинации с актуализацией переносного значения цветонаименований. При этом характерно, что черный цвет крови, как и черный цвет глаз, мотивируется страданием:

Палестинские жилы! —Смолы тяжелеПротекает в вас древняя грусть Саула.Пятидневною раною рот запекся.Тяжек ход твой, о кровь, приближаясь к сроку!(…)И влачат, и влачат этот вздох СауловПалестинские отроки с кровью черной (И., 180–181).

В подгруппе синонимов, имеющих общую функцию обозначения цвета крови, отметим две особенности, связанные с употреблением конкретных слов. Во-первых, красный цвет крови назван только в таких контекстах, где она не связана с кровопролитием, т. е. не проявляет себя, не становится видимой; кровь, обнаруживающая себя при ранении, всегда обозначена у М. Цветаевой гиперболизированно, т. е. слово красный, с одной стороны, и слова пурпурный, пурпуровый, рдеть, рдянь, ржавый — с другой, находятся в отношениях дополнительного распределения по указанному признаку, непосредственно связанному со страданием. Во-вторых, в этой группе выделяется слово ржавый как выражающее неприязненное отношение к обозначаемому: в цитированном контексте из «Царь-Девицы» ржавой названа кровь, проступившая от укуса оборотня, подобно тому, как янтарной — кровь змея из цикла «Георгий». Если представление о янтарной крови — чисто фантастическое, ржавый цвет потемневшей крови естествен, однако признак желтизны, символически связанный с проклятием, в слове ржавый присутствует.

Цвет лица, губ, щек и т. п.

Цветообозначения, связанные с указанной семантикой, представлены у Цветаевой словами красный, рдяный, румяный, розовый, смуглый, алый, вишенный, малиновый, пурпуровый или их однокоренными:

1) Губки красные — что розы:Нынче пышут, завтра вянут,Жалко их — на привиденье,И живой души — на камень (И., 145);

2) Лик — шар сургучовый, краснее клопа.«Ох, батюшки, — так и ушел без попа!» (И., 400);

3) «Строен, рдян, Стар, сутул…» Мой заман! Мой посул! (С., 480);

4) Зардевшийся под оплеухою славы — Бледнеет (С., 169);

5) От румяных от щек —Шаг — до черных до дрог! (С., 188);

6) Слово странное — старуха!Смысл неясен, звук угрюм,Как для розового ухаТемной раковины шум (С., 33);

7) Полыхни малиновою юбкой,Молодость моя! Моя голубка Смуглая! (И, 186);

8) — Где, красавец, щеки алые?«За ночь черную — растаяли» (И., 128);

9) Оттого что бабам в любовный часРот горячий-алый — дороже глаз,Все мы к райским плодам ревнивы,А гордячки-то — особливо (И., 395);

10) Боже, в тот час, под вишней —С разумом — что — моим,Вишенный цвет помнившейЦветом лица — своим! (И., 555);

11) Исполать тебе, Царь-Буря, будь здорова!Рот у мальчика — что розан пурпуровый! (И., 397).

К обозначенному ряду синонимов примыкают слова золотце и янтарь, которые, выдвигая в эмоциональном обращении на первый план значение 'драгоценность' (ср. дорогой 'милый'), все же не утрачивают окончательно и цветового значения, так как помещены в контекст с рядом цветообозначений:

Молодость моя!(…)Шалая моя!ПошалевалиДосыта с тобой!Спляши, ошпарь!Золотце мое — прощай, янтарь! (И., 186).