Походы Стефана Батория на Русь. 1580-1582 гг. Осада Пскова

Отдельной проблемой были отношения с литовцами, в первую очередь с гетманом Виленского воеводства Николаем Радзивиллом, который ревниво смотрел на возвышение Замойского. В то же время отношения между польскими и литовскими солдатами были чреваты острыми конфликтами. В конце концов, вероятно под влиянием сенаторов, в литовском лагере стали все чаще язвить в адрес коронного гетмана, обвиняя его в плохом руководстве осадой и слишком жестоком обращении с народом. Кульминацией этого стало распространение памфлета:

   Негодяй стал паном, дьячок – настоятелем,   Школьник засел судить, сорви-голова – управлять,

   А дьячок – командовать,   Господи, буди с нами.

Оповещенный об этом, Замойский «долго рассуждал» и, наконец, поручил Мацею Беху (судье польской нации и одновременно секретарю коронной канцелярии) «ответить на это Литве… in cum sensum… что каждый литовец сволочь и вор». Пиотровский, скептически оценив исход всего этого действа, тут же добавил от себя: «Не знаю, что напишет Бех; он мне откровенно признался: «Черт знает, как писать: ведь я не стихотворец».

Все решения по поводу осады принимались в период с конца августа до конца декабря 1581 года королем, который либо проводил конфиденциальные совещания между несколькими людьми, либо созвал военные советы, на которых присутствовали сенаторы и высшие военачальники (из иностранцев: Фаренсбах, Вейхер, Бутлер, Бальтазар Баторий). На совете проводилось голосование по поднятым вопросам, причем последнее слово оставалось за королем. В исключительно критические моменты к участию вызывались все ротмистры. В рассматриваемый период состоялось несколько заседаний расширенного совета, посвященных вопросу о продолжении осады, несмотря на плохую подготовку армии к суровой зиме и отсутствие денег для немедленной выплаты невыплаченного жалованья.

После отъезда короля Замойский избрал конфиденциальный военный совет, в который вошли наиболее опытные командиры («qui aetate ordine, ac usu rei militaris ceteros antecedebant»), а именно:

1) Станислав Тарновский, кастелян Радомский, командир переднего полка главных сил во время марша на Псков;

2) Стефан Грудзинский, кастелян Накельский;

3) Эрнест Вейхер, дворянин из Западной Померании, участник Ливонской войны под командованием Сигизмунда Августа, командующий немецкой пехотой при осаде Гданьска, участник всех московских экспедиций Батория, ныне тактический командир польской артиллерии;

4) Марцин Казановский, кавалерийский ротмистр польской кавалерии («ex Veteranorum Equitatibus»), участник осады Гданьска и всех московских экспедиций;

5) Ян Лесневольский, ротмистр польской кавалерии, как указано выше;

6) Зигмунт Рожен, также ротмистр польской ветеранской кавалерии (но только с начала 1578 г.).

В исключительных случаях он также созвал расширенный совет с участием ротмистров. Это происходило и во время пребывания короля под Псковом.

Роль посредника между ротмистрами польской кавалерии и гетманом играл Станислав Пшиемский (поступил на службу в 1580 году), который пользовался доверием как короля и Замойского, так и шляхты.

Б. Военная дисциплина[580]

Специально назначенный для этого орган, о котором уже упоминалось в разделе «Воинские уставы», а затем в списке вспомогательных служб (ротмистры и представители от отдельных народов вместе с провиантмейстером как исполнительным органом и великими гетманами), следил за особым поддержанием дисциплины в лагере. Следует сразу оговориться, что эта задача была относительно легкой при регулярной выплате жалованья, иначе солдат, считавший войну профессией, за которую ему должны платить, чувствовал себя освобожденным от обязательств и мог бросить службу, независимо от осознания, что наносит ущерб жизненным интересам нанимателя. На практике этого неписаного закона так строго придерживались только иностранные войска, поэтому старались выплачивать им жалованье регулярно. Более благоприятно, с точки зрения интересов командования и государства, обстояло дело с национальным воином, в отношении которого можно было использовать и другие аргументы (не только денежные). Кроме того, существовал еще один фактор, который мог послужить тормозом для произвольного массового дезертирства, – ухудшение боевой обстановки, грозившее неминуемой гибелью для самих дезертиров и дававшее надежду на спасение только при условии поддержания абсолютной дисциплины. В обсуждаемой ситуации этот последний момент не состоялся, поскольку организованное отступление, единственное, которого требовали воины в критические моменты, не влекло за собой каких-либо немедленных катастрофических последствий.